Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 9)
Доехавший до края поля Славик обернулся и, увидев распластанного друга, матерясь, покатил обратно, начиная орать на ходу:
– Загадки, полуденница! Загадай нам загадки! Саня, не вставай, она не бьет лежачих, нельзя стоять на ногах!
До Бестужева не дошел смысл сказанного, поворачивая голову, он устало застонал, пытаясь сфокусировать взгляд на идиоте, решившем похоронить их в одной могиле. Придурок, привыкший геройствовать… Славика женщина не тронула. Изогнула точеные светлые брови в невысказанном вопросе и замерла, опуская глаза на его ноги. Голова по-птичьи наклонилась набок. Раздумывала, нужно ли казнить того, чьи ступни не стоят на земле, но движение он продолжает.
Пухлые губы изогнулись в улыбке, она плавным движением откинула за спину прядь волос, польщенная тем, что люди хотят с нею поговорить. Нежным мягким голосом полуденница загадала свою первую загадку:
– Где вода столбом стоит?
Жар схлынул, сердце перестало бешено галопировать в глотке, Бестужев со стоном приподнялся на локтях, глупо дергая головой, пытаясь согнать с глаз плотную белую пелену. К существу приблизился запыхавшийся Елизаров. Стараясь отдышаться, он сложил руки на коленях, повел напрягшимися плечами, не сводя с твари Нави внимательного взгляда.
– Где вода столбом стоит… – повторил, пытаясь разобрать загадку на составляющие. Задумчиво потирая нижнюю губу указательным пальцем, он подался вперед, уперся локтями в колени. Заинтригованная полуденница присела на землю рядом, под задравшейся рубашкой показались тонкие лодыжки, она была босая. Плавная, но даже это движение, покрытое маревом жара, показалось ребятам неуловимым.
Саша мог бы назвать трубы, но что-то подсказывало, что с водопроводной системой существо не знакомо. Поймав взгляд Елизарова, он непонимающе сдвинул брови. Тот попросил молчать, приложил палец к губам в требовательном жесте, а затем заговорил сам. И тогда Бестужев понял – он тянет время. Почти небрежно, чарующе низким голосом Славик начал рассуждать под ее пылающим взглядом.
– В реках и озерах вода живая, течет, цветет, но не стоит столбом. Стоять вода будет лишь невольная, в узком пространстве, где ей не найти раздолья и выхода. Знаю я ответ на твою загадку, колодец это. Хочу еще.
Она утвердительно кивнула, неторопливо моргая.
– Мать толста, дочь красна, сын храбер, под небеса ушел.
Лицо Елизарова вытянулось, казалось, он забыл, как дышать. В глазах промелькнул испуг. Парень стушевался, забегали глаза. Еще чуть-чуть, и Бестужев мог услышать скрип шестеренок в его голове, тогда Саша подал голос, рассуждая с другом вслух:
– Она знает все о природе и жизни деревенских, но города и технологии ей не знакомы, ответ где-то рядом. Мать толста… – Мысли суетливо заметались в голове, догадка не спешила приходить, Бестужева не посетило озарение. – Дочь красна… Как сын может уйти под небеса, если он не мертвый? Почему он именно храбрый?
Лицо Елизарова просияло.
– Я должен назвать каждого из них, верно?
Существо благосклонно кивнуло.
– Толстая мать – это печь, внутри нее зарождается жизнь каждого из ее детей. Она порождает красную дочь – пламя, а под небеса уносится по печной трубе дым, он и будет храбрым сыном.
Ее тихий смех напоминал шелест колосьев на ветру, невесомый, неуловимый. Полуденница снова кивнула. А Бестужев осторожно сел, спину и локти давно искололо толстыми ножками стеблей, содранная кожа горела. Мельком взглянув на него и убедившись, что парень не поднимается дальше, женщина продолжила:
– Кровь мою пьют, кости мои жгут, моими руками один другого бьют.
– Это попроще… – С облегчением улыбнувшись, Слава откинулся на спинку своего кресла, мимолетным движением почесал уголок брови и заговорил: – Пьют люди ее сок, а костями согревают свои жилища в холодные зимние дни, из нее делают дубинки, рукояти для топоров и ножей. Береза это. Видишь, Саня, все не так плохо. Еще хочу.
Уловив их расслабленное переглядывание, дева недовольно свела брови к переносице, на гладкой белоснежной коже между ними залегла морщинка. Закусив губу, она неожиданно вспыхнула. Вспышка света ослепила, но жар не окатил волной, полуденница ликовала, радовалась преждевременной победе, заставляя их насторожиться, парни замерли, словно статуи.
– Что любишь, того не купишь, а чего не любишь – не продашь.
Смешок застрял в глотке Елизарова, улыбка прикипела к лицу, а пальцы вцепились в подлокотники. Он не знал, не догадывался. Сердце Бестужева беспокойно екнуло, откашлявшись, он прочистил горло и начал рассуждать, надеясь набрести на ответ:
– Это не что-то физическое, скорее всего, совсем не материальное. Каждую вещь можно попытаться купить, выторговать. На крайний случай можно украсть. А что не продается, то можно выбросить, уничтожить. Но по загадке не скажешь, что от этого можно отделаться.
– Наверное, это какая-то эмоция, здесь слишком много вариантов, Саня, я… – Надтреснутый голос сорвался, взгляд Славы задумчиво вцепился в подрагивающие у босых ног полуденницы сломанные колосья. – Это не любовь, чего не любишь, спокойно оставляешь, и оно не тревожит твою жизнь. Я…
В мягком голосе существа послышалось восторженное ликование, расправляя плечи, дева со смехом приподняла косу, лезвие угрожающе блеснуло, поймав солнечный блик.
– Что любишь, того не купишь, а чего не любишь – не продашь.
– Что будет, если мы не ответим? – Стремительным потоком нахлынула тревога, начала топить. Саша повернул в сторону Славы голову. Несмотря на плотный слой загара, сейчас тот отливал синеватым, бесцветные потрескавшиеся губы нерешительно приоткрылись, из трещинки в углу рта проступила набухающая алая капля, полуденница проследила за кровавой дорожкой нетерпеливым взглядом.
– Тогда она пожнет нас…
Сердце гулко ударило о ребра. Бестужев пытался найти ответ, но после слов Елизарова мысли возвращались лишь к вероятной гибели, взгляд тянуло к косе и выжидающе поднявшейся на ноги твари. Понимая, что ответа у них нет, она резким движением вскинула свое оружие, а Саша закрыл глаза. Ужасно, но где-то на грани сознания в нем скользнуло… Облегчение? Последние годы жизнь была в тягость. Он устал.
Со стороны леса раздался звонкий голос, пропитанный решимостью. После нежного звучания полуденницы девичий тон казался резким, непритягательным, но он сулил им спасение.
– А потанцуй-ка со мною перед жатвой, ржаная матушка.
Губы Агидели растянулись в улыбке, но глаза остались злыми, холодными. Смерив парней испепеляющим взглядом, она повернулась к застывшей полуденнице, стаскивая зеленые босоножки с ног.
– Давай станцуем, девица. – Мечтательная улыбка тронула губы существа, коса с тихим шелестом упала к ногам Бестужева, едва не пропоров ему ступню острием.
И полуденница сжала тонкие пальцы девушки, усыпанные рыжими пятнами веснушек, пустилась в дикий пляс.
Это было страшно, от взгляда на них забилось в диком темпе сердце. Они плясали танец смерти – резво, быстро пускаясь по кругу под свист оглушающего горячего ветра, срывающего колосья рядом. Заходила ходуном пшеница, смялись, склоняясь перед невероятной стихией, стебли, горячий воздух ослепил, бросаясь злым зверем в лицо. А среди этого бешеного вихря плясала Агидель, крепко сжимая руки хохочущей полуденницы. Рыжие пряди живым огнем вились на ветру, в широко распахнутых глазах белоснежным всполохом светилось отражение нечисти, босые ноги перескакивали с носка на пятку, взлетало ситцевое зеленое платье, ткань по нижнему краю темнела, сворачивалась от жара, будто к ней поднесли спичку. Несклонившаяся, гордая, она танцевала так, будто танец этот был ее жизнью. Как к лицу ей был этот огонь… Рядом с Сашей хрипло выдохнул Елизаров, повернув к нему лицо, Бестужев увидел дикий восторг в глубине зрачков друга. Подавшись вперед, Слава едва не вывалился из коляски, взгляд был прикован к танцующей Агидель, в нем пылало восхищение.
Этот танец невозможно пережить, человек такого не выдержит… Совсем скоро ноги девушки покрылись алыми каплями. Удивленно присмотревшись, Бестужев почувствовал, как страх рванул его за загривок, ничком прижимая к земле. Каждый сломанный стебель был окрашен в рубиново-алый, кое-где слой крови был настолько плотным, что она вязкими запекающимися каплями скользила по пшенице. Ости колосков цеплялись за полусгоревшее платье, царапали нежную кожу. Агидель долго не выдержит. Как и прежде хладнокровная, преисполненная решимости, но губы ее начали дрожать, побледнела кожа. Еще немного, и девушка сорвется в усталый плач. Пальцы их спасительницы на руках полуденницы разжались, теперь существо гарцевало и тянуло ее за собою силой.
Все закончилось так же внезапно, как и началось. На секунду замер воздух, и полуденница встала как вкопанная. Оставила ласковый поцелуй на лбу хрипло дышащей девушки и растворилась. Древко косы, лежащей у ног Саши, вспыхнуло белым пламенем, заставляя отшатнуться, отползти от нее на заднице.
– Получай свою награду, девица. – Тихий голос донесся через шелест колосьев, а через секунду глаза Агидели закатились, и она ничком рухнула на землю, рассыпая вокруг себя огненные пряди волос.
Слава встрепенулся, вспомнил, как дышать. Выдавил из себя невнятный хрип, его руки пришли в движение, заставляя инвалидное кресло поехать к девушке.