Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 26)

Саша не сразу уловил тот момент, когда люди оказались не единственными празднующими: из-за деревьев на поляну выходили все новые и новые существа. Одни маленькие и тонкие, другие – толстенькие, словно невыкорчеванные пеньки, поросшие мхом. Ручки-ветки и неказистые головы были украшены нежными почками и листьями, у других виднелись белые бутоны цветков, отдающие всеми оттенками от небесно-голубого до розового. Существа с интересом следили за праздником, переступали с ноги на ногу, будто сами желали пуститься в пляс. А потом встряхивали головами, сноровисто подхватывали дары, оставленные для лешего под кронами высоких вековых деревьев и направлялись обратно в чащу. Увидев его живой интерес, девчушка захохотала, ловко подпрыгнула и обвила шею Бестужева длинной нитью красных бус, оставила влажный поцелуй на щеке, выпуская из хоровода. Танцующие понеслись дальше, а Саша медленным крадущимся шагом направился к деревьям.

Лешата. Неказистые, забавные дети лешего. От осознания того, что когда-то они были обычными младенцами, украденными нечистью у людей, болью щемило сердце. Черные глазки-бусины с интересом следили за приближающимся парнем. Один из них, напоминающий круглый бочонок меда, что-то пискнул на своем языке, засеменил навстречу, протянул руку-веточку, Бестужев присел рядом на корточки, вытягивая вперед свою. Пальцы коснулись теплого шершавого дерева, листья пощекотали ладонь. Довольно хихикнув, лешонок позволил провести горячими, влажными от волнения подушечками пальцев по выпуклому пузу и косолапо посеменил прочь, подхватывая бутылку пива. Слишком большая для него, она едва его не опрокинула. К счастью, вовремя подоспевшие товарищи подхватили ее с другой стороны, потянули за собой в сторону чащи. Совсем скоро они скрылись за широким кустом шиповника. Рассеянно почесав ладонь, Саша встал.

Дань лешему они отдали, веселиться не хотелось. Будто издеваясь над ним, Елизаров провалился под землю. Следы от колес привели к протоптанной тропинке, ведущей прочь с поляны, а там их давно стерли чужие ноги. Корзинка с приметным Софьиным полотенцем уже бодренько плыла в сторону леса, значит, подарок от них Слава успел оставить. Возвращаться в избу не хотелось, Бестужев знал, куда направится сейчас.

«Твое спасение лежит в ведьминой могиле».

Он был уверен, что договариваться лучше без вспыльчивого Елизарова под боком.

Путь до озера он преодолел за десять минут. Сам не заметил, как широкий шаг перешел на легкую трусцу. У берега все так же тихо шептались ивы, проплывали по тихой водной глади лебеди, следя за своим пока неказистым потомством. Бестужев замедлился, неспешно двинулся вдоль берега. Догадливый Елизаров так и не рассказал, где именно видел водяного, – недовольно оттопыривал губу и подозрительно щурил глаза. Знал, что Саша захочет пойти без него.

«Ага, Саня, скачу вприпрыжку, так не терпится поделиться. Айда вместе прогуляемся, там и узнаешь».

Друг усмехался, ерзал в кресле, пока Саша катил коляску под очередную гору, рассуждая над их планами. Сыпал грубыми шутками и храбрился, а глаза оставались холодными, серьезными.

«Я поговорю, извинюсь, а ты на стреме стой, вдруг топить потянет. Сильный, уродец, ты бы его, жилистого, видел… Найти бы гребешок или заколку какую, в мифах пишут, что он на бабские побрякушки падкий. Своих русалок ими балует».

Ему нечего было бояться, Бестужев не собирался подходить близко к опасной воде. Разговаривая издали, он ничем не рисковал, да и дар для хозяина вод так легко пришел к нему в руки. Он погладил крупную алую бусину, нанизанную с сотней таких же на крепкую нить. Стянув украшение с шеи, Саша намотал его на ладонь.

Он дважды обошел вокруг озера, местами продираясь через плотные заросли горца и кусачей крапивы, – нигде не было и намека на водяного. Тогда Бестужев спустился к тому самому пляжу, на котором когда-то отдыхала их компания. Взгляд зацепился за склоненную над водой толстую ветвь ивы, сердце болезненно сжалось. Кулак ударил в грудь, словно это могло выбить все чувства, позволить забыться. Не помогло, внутри все так же надсадно болело, Саша с досадой растер место удара пальцами, отвернулся от дерева.

Знал ведь, что к этому месту подходить нельзя… память так четко и ярко оживляла образы, взгляд продолжало тянуть к ветке. Оставалось молча злиться на себя. Садясь на корточки, он коснулся теплой воды рукой, пошевелил, пропуская мелкий песок через пальцы.

– Хозяин вод, покажись, поговорить нужно. Я с подарком.

Прошла секунда, другая, третья – и так десять минут. Бестужев замер, вслушиваясь в мир вокруг. Цепкий взгляд уперся в водную гладь вдали и совсем упустил из виду камышовые заросли поблизости, в которых когда-то баловались озерные выдры.

Голос, зазвучавший совсем рядом, заставил крупно вздрогнуть, оттолкнуться руками от песка и стремительно отшатнуться.

– Вижу, вижу ведьмин дар. Черный, ядовитый, как сладко он гложет твои ноющие кости, как крутит… – Бесцветные глаза глядели в упор с жадным интересом. Саша нервно сглотнул, в попытке успокоиться принялся медленно перебирать пальцами бусины.

– Расскажи мне, где найти ее могилу. А я взамен бусы подарю. Хочешь? Могу и другими украшениями порадовать, назови свою цену, я все отдам.

Заскользило по воде обнаженное бледное тело, плавно, словно не было под ним совсем глубины, существо двинулось вдоль широкого берега, Саша, сам того не замечая, пошел рядом по суше.

– Мне радостен тот дар, который ты несешь с собою. Почему не рассказать? Лежит твоя ведьма в сырой земле да злится, клянет весь свет. Нет ей покоя, жадность из могилы тянет. Грызет, разлагает, не дает в мир иной отойти. Вижу я ее злую улыбку, вижу скрюченные пальцы. Наберет она кроху прежних сил за полночь, да земля-мать не пускает, держит в утробе своей, молит смириться с участью. А над ведьмой заветные корешки, письмена да руны, свитки на телячьей коже, тонкими детскими косточками писанные… Чую воду, что любого мертвым сном сложит, все проклятия, оголодавшие до людских тел. Таких слабых, хрупких, сладких…

Свистящий голос сошел на нет, водяной остановился, жутко осклабился. Здесь берег был круче, вялые стебли мятлика скрывали обрыв, рядом разрослась горько пахнущая полынь с желтыми мелкими соцветиями. Не пришлось бы это место русалкам по вкусу – не плясали бы среди разросшихся корней плакучих ив. Ему стоило присмотреться к воде, к могучим длинным теням и темным местам. Но Бестужев не отрывал сосредоточенного взгляда от скалящегося Навьего сына. Тот подплыл совсем близко, ненавязчиво протянул к бусам руку.

– Позволь взять дар и узнай ответ, коль не страшишься.

– Не страшусь.

Пальцы свободной руки ухватились за высокие стебли трав, помогая телу удержать хрупкое равновесие на краю. Вторая тянула к водяному предложенные ему бусы. Все решил один миг, в который тонкое мускулистое тело метнулось из воды, перепончатые пальцы вцепились в запястье, пуская кровь неестественно длинными прозрачными когтями. Водяной со всех сил дернул его вниз.

Вода ударила по перепонкам, оглушила, забилась в нос и глотку. Мутная от ила и цветущих водорослей, в ней было не понять, где верх, где низ. Ощущались лишь твердые, обвивающие торс крепкие руки, до боли зажимающие ребра. Водяной тянул на дно, в голове набатом звучал искрящийся от злого веселья голос:

– Как и уговорено, я беру себе любое, а ты слушаешь. Дорога к ней кровавыми слезами проплакана, ядовитою ягодой отравлена. Не бредут по ней звери, облетают ее птицы, в страхе заходятся в вое волки. За скотным кладбищем путь свой начинает, никем не замеченная. Козьи рожки подсказкой станут, но уже не тебе.

В легких алым цветом разгоралась боль, побежали белесые мушки перед ничего не видящими глазами. И, неожиданно для водяного, Бестужев растянул губы в расчетливой спокойной улыбке. Его неподвижное тело напряглось, поднялась и метнулась в сторону рука с выдранными с корнем травами. И Саша прижал пальцы, полные мятлика и полыни, к боку водной нечисти. Вопль водяного разметал все мысли, забился в черепную коробку, но тварь его не выпустила – наоборот, глубже впились когти, быстрее заработало могучее тело, пока Бестужев выкручивался, хладнокровно выводил полынную дорогу к груди твари, до хруста выворачивая сустав руки.

Ему нечего терять. Нежный Катин голос, ластящаяся к ногам черная кошка, пустота, боль, холод. Он боялся Чернавиного приворота куда больше смерти. Существование, которое он влачил последние годы, было страшнее темной давящей водной глубины. Бестужев не мог не попытаться.

– Гадкий ловкий малек…

Когти разжались. Неловко работая свободной рукой и ногами, Саша метнулся вверх. Быстрее, туда, где ил не сковывает движения, не мутит воду, где сомы не раскрывают голодные широкие рты, готовясь к мясному пиру. К заветному кислороду. Пальцы продолжали сжимать потрепанную траву. Вырвавшись на поверхность, Бестужев с громким хрипом втянул воздух широко открытым ртом, погреб к берегу, закашлялся. Под ним стремительно разрасталась тень, водяной набирал скорость. Еще немного, и он дотянется до него, пропорет живот, тогда не поможет и зажатая в руке полынь.

Глубоко вдохнув и задержав дыхание, парень нырнул навстречу, вытянул руку вперед, к горящим яростью глазам. Водяной вильнул, сменил траекторию, проносясь почти у самого носа. Бестужев выбил себе заветные секунды. Чтобы вынырнуть, уцепиться за тонкие лозы ив, обдирая руки, подтянуться. Саша ловко ухватился за склонившуюся к водной глади толстую ветвь, перебросил через нее одну ногу, поднимая ворох искрящихся на солнце брызг. В ветку сильно ударило, едва не сбросило обратно в воду.