Лизавета Мягчило – Искупление (страница 36)

Лучи уходящего солнца светлыми дорожками скользили через распахнутое окно, в них плясали игривые пылинки, повинуясь движению легкого ветра. Мягкий запах сена окутывал пространство. Саша потянулся, задумчивый взгляд зацепился за спящую под самой крышей неприметную летучую мышь и её соседа-паука. Слишком тихо. Если из соседнего мягкого стога не слышится басовитого храпа, значит Елизаров поднялся раньше.

Будь его воля, Бестужев проспал бы до самой полуночи — томительное ожидание выбивало из колеи, заставляло нервно вытирать потеющие ладони и беспрестанно чесаться. Совсем скоро он станет свободен, вспомнит каково это — дышать полной грудью, он начнет различать цвета, увидит сны, от которых не будет пахнуть ванильным душистым мылом. Агидель поможет. Он не слепой, видит, как тянутся друг к другу Елизаров и деревенская ведьма, какие взгляды бросают тайком. Если Славик попросит — она поможет. Не сможет отказать тому, кого тянула на себе всю ночь, когда могла спокойно разжать пальцы и отряхнуть руки.

Выходя с сеновала, Саша нервно взъерошил волосы, в которых заплутали сухие листья мятлика, крадучись пошел к дому. Что он ожидал увидеть, переступая порог? Страстный поцелуй и жаркие объятия? Слава и Агидель, словно прилежные ученики, ровно выпрямив спины сидели за столом, корпея над записями Чернавы. Макушка к макушке, Елизаров удивленно пучит глаза, пробегает ошарашенным взглядом по строчкам, она — напротив, сосредоточенно хмурая. Беззвучно шевелятся губы, повторяя слова, перечитывая, выискивая нужное. Саша замирает на пороге, делает тихий шаг назад, в сенник, чтобы там громко закашляться, предупреждая о своём приходе. Парочка вздрагивает, Агидель пытается выдернуть свою руку из пальцев Елизарова, тот не выпускает. Склабится, словно последний деревенский дурак, и опускает переплетенные пальцы под стол, пряча руки под длинной голубой скатертью.

Саша делает вид, что не замечает. Прячет улыбку, закусывая внутреннюю сторону щеки, садится напротив, прочищая горло. Ведьма бросает на него смущенный взгляд, молча утыкается в дневник, Славик протягивает один из кипы непрочитанных.

— Я уже думал подниматься на сеновал и целовать нашу спящую красавицу. Мы тут, видишь ли, глаза напрягаем, стараемся, потеем, чтобы другу помочь. А он сладко сопит, даже не чешется. — В благодушном голосе насмешливые ноты, Елизаров хитро щурится. Ступня поднимается и опускается на возмущенно поскрипывающий деревянный пол, выбивает четкий неспешный ритм. Саша почти уверен, что так он себя ведет с того момента, как опустился на стул. Оставалось посочувствовать сидящей рядом ведьме — ему самому подобные звуки здорово действовали на нервы.

— Давно начали искать? На что вообще это похоже?

— Мы начали пятнадцать минут назад. — Рассеянно ответив, девушка не заметила, как бессовестно улыбается укоривший минуту назад друга Елизаров. Пойманный на вранье и преувеличении собственных заслуг, сейчас он не чувствовал ни грамма раскаяния. — Ты увидишь слова приворота, сам поймешь, что это оно. Под ним или на следующей странице будет пояснение, возможно отдельно созданная чистка, что-то, что позволит разрушить работу.

Бестужев кивнул. Задумчиво потянулся к рукам Славика, нагло отбирая глиняную тарелку с куском черного хлеба и квашенной капустой, положил перед собой дневник, жадно набрасываясь на импровизированный завтрак-обед-ужин.

— Ты где-то на сеновале совесть проспал, ничего не путаешь? — Восхищенно присвистнув, парень оперся на край стола и поднялся, осторожным неспешным шагом направился к шкафу с тарелками и кухонной покосившейся полке. На дощечке в россыпи крошек лежал принесенный ведьмой хлеб и трехлитровая банка капусты. Всю дорогу он с гордостью глядел на собственные низко шаркающие босые ступни. Казалось, вдохни в широко расправленную грудь ещё немного воздуха и Елизаров взлетит воздушным шариком к небесам. Саша поднял на него взгляд, не переставая глотать крупно рубленные куски широко улыбнулся и вернулся к собственному занятию.

Чернава вела дневники сумбурно, притягивание удачи сменялось порчей на смерть, а шепотки для завлечения мужчины расписывались на одной странице с отворотами. Никакой систематики, одному господу известно, как она находила нужные записи, когда они ей были необходимы.

Елизаров замешкался у тумбы, бросил оценивающий взгляд в сторону оголодавшего друга и с сокрушенным вздохом попер на стол целую банку и весь оставшийся хлеб. Агидель на протянутую наполненную тарелку лишь сморщила нос и рассеянно отмахнулась, её добавку вытянул прямо из руки друга Саша.

Наверняка совсем скоро жизнь наладится. А пока блуждающий по страницам взгляд постоянно тянет к окну. После вчерашней встречи желание увидеть Катю разгорелось сильнее, жгло его внутренности синим пламенем. Мало. Ему становилось катастрофически мало тех украденных минут. Хотелось касаться тонких рук, зарываться пальцами в гладкие волосы, вдыхать запах.

— Ты о чем это там думаешь? Сейчас все записи слюной заляпаешь. — Нога друга пнула прицельно в голень, Бестужев вздрогнул, проглотил спрятанный за щекой кусок хлеба и неловко прочистил горло.

— Да так. Если бы я увидел нечто подобное раньше, я был бы уверен, что обладательнице такой фантазии нужно подлечить своё ментальное здоровье. Обряды на козьей крови, обращение в волка при помощи ножей и пней… Сколько жути она умела? И столько дневников, на что ещё у неё хватало фантазии?

Елизаров растер мочку уха, перелистнул страницу, задумчиво закусил губу.

— Некоторые записи — это не обряды, а свод непонятных правил и подсказок. Наверное, это её первые заметки, ты только послушай: «Каждый обряд требует затраты сил, ежели ведьма работает на собственной — она быстро стареет, слабеет и умирает до сорока лет. За каждый ритуал нужно брать плату и лучше, ежели плата отдана человеческими годами. Работай в дар, бери в неназванную плату годы жизни и здоровье. Если нет возможности работать «в дар», ритуал надо сменить, добавить жертвоприношение в откуп либо животную кровь. Лучше брать молодых, окрепших либо новорожденное потомство». — Славик запнулся, передернул плечами, брезгливо кривя губы. — Или вот ещё: «Дабы молодость и красоту сохранить, надобно чужую силу в себя лить. Удобнее всего сделать привязку на мужчину, пожирая его годы и молодея. Чем больше любовников у ведьмы, тем дольше проживет каждый из них, тем моложе и прекраснее будет женщина, наполненная страстью и чужим духом».

Парень резко повернул голову в сторону Агидель. Не отвлекаясь от дневников, она слушала их разговор. Уголки губ медленно потянулись в злорадной улыбке, уши Славика начали красноречиво краснеть.

— Это что получается, ты можешь жрать чужое здоровье во время секса? Или это тоже какими-то обрядами делается? Какой мужик на такое пойдет?

Поднимая озорной взгляд, девушка откинулась на спинку стула, поворочала затекшими кистями рук.

— Теоретически да, Чернава многих здесь своей красотой пленила, ой и ненавидели её здешние женщины. Не все, но у многих мужчины загуливали, хоть раз да к ней наведывались. Я же предпочитаю не напрягаться до того состояния, в котором может понадобиться подпитка. Жизни мне хватит и обыкновенной, человеческой, продлевать её не хочу. Красота? Так ей с возрастом положено меняться, а после увядать. На крайний случай лучше кровь свою пущу, чем чужую жизнь заберу, тем более под непонятно какого кобеля лягу.

— А если под понятно какого?

На судорожном осуждающем вдохе кусок хлеба пошел не в то горло, Бестужев зашелся кашлем, хлопая себя по груди кулаком, отбросил на тарелку оставшийся кусок.

Иногда и Софья бывала права, насчет Славы так точно: что божедурье, то божедурье. Как иначе назвать придурка, решившего обсудить столь интимный вопрос в присутствии третьего человека?

К его удивлению, ведьма не смутилась, напротив, она хищно ошерилась, внимательно вглядываясь в любопытные глаза Елизарова.

— А нормального и приличного понятно кого я пока не отыскала.

Тот и не думал стушеваться, извиниться за неуместный вопрос. Кивнул с серьезной миной, задумчиво почесал небритый подбородок и снова вернулся к дневникам. Вот уж дамский угодник и умелый обольститель. Бестужеву было страшно даже думать о том, какие выводы он сделал для себя.

Нужную запись нашел Саша. Солнце скрылось за горизонтом, они зажгли свечи и растопили печь. Славик накинул на плечи Агидель плед, пользуясь её сосредоточенностью прижался к её боку, заматывая двоих в один теплый кокон. Бестужев накинул теплую байку.

И под пляску теней, вглядываясь в режущие завитки букв, он снова услышал Чернавин голос. То самое проклятие, строчка в строчку, теперь он мог повторить следом каждое слово. Сердце испуганно дернулось, ударилось о сжатый спазмом желудок, а затем понеслось галопом, пустило по крови ток.

Строка за строкой. Агидель почуяла перемену, вскинула голову и потянулась через столешницу за дневником. Он послушно разжал пальцы, выпуская ставший горячим корешок.

Зеленые глаза заметались по странице, с каждой пройденной минутой ведьма хмурилась все больше, принялась отбивать нервный ритм стопой по деревянному полу.

Находиться в избе стало тошно. Печь топила слишком сильно, пот заструился по спине, воздух сперло, опустило тяжелым комом в грудину. Паника. Такая, какую он не испытывал уже давно. Вот сейчас ведьма скажет, что это единственное заклятие во всех гримуарах, к которому Чернава не придумала чистки. Оно несокрушимое. Вечное.