Лизавета Мягчило – Искупление (страница 18)

Здесь не было видно невыразительно-серого горного камня, сплошные медь да малахит. Крупные, искрящиеся, от зеленого и рыжего зарябило в глазах, Елизаров с нажимом потер закрытые веки подушками пальцев. По дурости занес в глаза песок, начал промаргиваться, не обращая внимания на подступающие к внутренним углам глаз слезы.

Почти достигли цели, иначе быть не может. Свет исходил изнутри темно-зеленых камней, плясал злыми бликами на лицах, переливался на гладком, без единой песчинки, литом малахитовым полу. Настоящая магия. У одной из стен, будто предложенная, стояла до блеска вычищенная кирка. Слава поехал к центру залы, прочистил зажатое волнением горло.

— Барыня, нам поговорить с тобой нужно. Не польстимся мы на твои богатства, не испытывай. Не за золотом я пришел, а за помощью. Себе и другу. Окажи честь, я с даром...

Дрожащие пальцы бережно опустили украшение на гладкий пол, в горле встал колючий ком.

Каждая минута тянулась вечностью, а ответом им было лишь эхо воющего в тоннеле сиплого ветра. Ничего. Она не покажется.

Шли минуты, за ними часы. Онемело неподвижное тело, прекратило гулко биться волнующееся сердце, дошло до привычного ритма. А ему, Елизарову, показалось, что оно остановилось вовсе. Первым смирился Бестужев, нерешительно сделал шаг вперед, положил руку на его плечо, сжимая пальцы.

— Поехали, Слава, она не придет.

Глаза закрылись, внутри что-то сломалось с неприятным влажным хрустом. Осыпалось.

— Уходи, Саня, я не пойду.

Так тоскливо и больно, что впору плакать, как маленькому ребенку. Он искренне верил, что всё получится, что он встанет на ноги. Разве мама не учила, что жизнь всегда дает второй шанс, нужно только стремиться и очень сильно хотеть все поправить? Елизаров ведь правда верил, именно это его живым и делало... Как теперь жить, когда мысленно он всё еще стоял на своих двоих, подшучивал над мужчинами в раздевалках спортзала и таскал на кухню тяжелые пакеты, под звук голоса причитающей матери? Как дальше существовать, не сжирая себя изнутри? Он слишком устал. Больше не хотелось.

— Не глупи, мы найдем ещё варианты, сколько ты планируешь здесь торчать? Если всё это правда, если каждый миф это серьёзно память предков, то есть еще варианты, пойдем. — В напряженном голосе послышались невесомые нотки страха, Саша вышел к центру зала. Опустился перед ним на корточки, позволяя себе похлопать ладонью по колену друга. Господи. А он ничего не почувствовал.

— Нет, не пойду. Иди, я устал.

Взгляд друга сделался колким. Вот так, по щелчку, как умел только Бестужев, меняющий эмоции быстрее, чем иной умывается.

— Я не оставлю тебя, придурка, здесь одного. Умирать собрался? Прекрасно. — Ладони Саши оттолкнулись от колен, он равнодушно упал на задницу, а затем растянулся на полу, закидывая руки за голову. Пылающий злостью взгляд уперся в высокие своды. — Здорово, значит удобнее устраиваемся.

Удивление пробило брешь в душевной боли, глаза Елизарова непонимающе поползли на лоб.

— Что это ты делаешь? Так быстро не дохнут, ты сначала почки отморозишь.

— Трупу будет все равно. — Мрачно отбрил Бестужев.

— Идиот, знаешь, как писать больно будет?

Взгляды встретились. Первым нервно прыснул Елизаров, спрятал смех за коротким кашлем, взгляд Бестужева обдавал презрением, опустились вниз углы губ.

— Ты или шутки отпускай, или с жизнью прощайся. Какое тебе дело, как мне будет ссаться?

Рядом с Сашей и его ненормальной, извращенной поддержкой немного отпускало. Устало растерев щеки, Славик вздохнул, махнул на него рукой.

— Поднимайся, айда на выход. Вот еще, он своим присутствием будет мне кончину портить. Не пошутить, не помереть нормально.

Говнюк того и ждал. Резво вскочив, он как ни в чем не бывало отряхнул шорты, наклонился за лежащей рядом брошью. Славик его остановил.

— Не нужно, пусть здесь остается.

Как и думал Елизаров, обратная дорога вышла тяжелой. Будто рудники прикипели к ним, приняли за своих и пускать на волю уже не хотели. Колеса коляски норовили съехать вниз, откатить по инерции тело обратно. Славик едва успевал перехватывать их руками. Когда лопнула очередная мозоль, а на напряженных костяшках принялись отваливаться струпья, пуская кровь, Саша с громкой руганью и спорами взялся за ручки коляски. Если проклятия Елизарова имели хоть часть силы, после этого ему должно было житься несладко.

Снаружи уже сгущались сумерки, воодушевленная мошкара тучей облепила неудавшихся рудокопов, забилась в рот и глаза, заставила ускориться. Спотыкаясь, Саша дотянул коляску друга до палатки, подкинул на коленки хмурому молчаливому Славику сумку с одеждой и принялся за костер.

Политые розжигом бревна загорелись быстро. Взлетели вверх алые языки, жадно набросились на добычу, хрустя мелкими ветками. Переоделся в теплое и он. Подкатил Елизарова ближе к огню, сунул в руки вилку и открытую банку тушенки.

Славик был опустошен. В зале малахитницы Бестужев испугался за него по-настоящему. Казалось, что тот просто вмерз в пол, и правда больше никуда не двинется. Сочувствие лизнуло загривок, заставляя вернуться к провиантам и открыть банку солянки, умещая её между Елизаровых колен.

— Только как подставки теперь и годятся. — Смешок Славика вышел жалким, наполненным бравады. И Бестужеву стоило усилий не похлопать его по плечу, не жать губы в сочувствующей улыбке. Жалость никогда не привлекала друга, он её боялся, как адского пламени.

— Что за украшение ты там оставил? Оно должно неплохо стоить, может зря бросил, перекрыло бы часть затрат на операцию?

Кривая улыбка сошла с его лица, поелозив вилкой в банке, Елизаров выудил из капусты мелкий боровик и принялся вяло жевать.

— Я никогда бы её не продал.

— Но отдал малахитнице так запросто?

Вздохнув, друг поднял на него взгляд. От боли, сквозящей за радужками, стало тошно и самому.

— Я подарил ей брошь за надежду. Это всё, что у меня оставалось, Саня. Обманчивая сука держала меня на плаву все эти годы. — В костре громко хрустнуло, искры взлетели в звездное небо и Елизаров прикрыл покрасневшие глаза, судорожно сглотнул. Мужики же не плачут, верно?

— Эта роза была нашей фамильной ценностью. Дед так любил бабушку, что горы готов был свернуть, а она не верила, замуж не шла. А потом все заговорили о мастере, который ювелирную лавку в центре Москвы открыл. Будто у него каждое из украшений, словно живое. Душу дьяволу продал, никак иначе. Бабуля-то моя и загорелась, а сама деревенская, куда ей украшения дорогие, какая ей Москва. — Он грустно рассмеялся, качнул головой, отставляя на землю нетронутую консерву. — Он коня ради неё продал, копил долго, в город мечтал перебраться, как вол работал. Все ушло, зато у неё появилась роза. Свадебный подарок. Дед часто смеялся, мол жену себе задорого взял, мол она больше в цветок, чем в него влюбилась. Да только всегда на него бабуля так смотрела... Я в любовь из-за них поверил. Сейчас все вокруг отношения выясняют криками и угрозами. Посуду бьют, разводятся, а они садились за стол и всю ночь говорили. Могли и пол дня следом, пока один второго не поймет. Мне восемь было, когда бабушка розу отдала, сказала, чтоб по любви невесте своей подарил. Батя мой не такой сентиментальный, от дара отмахнулся, а для меня это было настоящее сокровище. Надо же, ребенку такое доверила.

Отсмеявшись, он какое-то время молча следил за танцующими языками пламени. Бестужев подумал, что разговор закончен, когда снова услышал неспешно текущий рассказ хрипловатым уставшим голосом.

— В мои девять она умерла. Дед долго не жил, через два месяца за ней ушел. Так резко болезнь сложила... Вот есть человек, а вот и нет уже. Едва говорить в конце мог, а меня пытался утешить. Говорит, мол как я свою Маню одну оставлю, она и на том свете ухажера сыщет. Дурак старый... — Короткий грубый смешок так сильно пропитался любовью, что губы Бестужева невольно потянулись в понимающей улыбке. — Любили они друг друга сильно. И хотели, чтобы я такую же любовь на всю жизнь нашел. А я розу за надежду отдал. Не любимой — чудовищу.

Где-то совсем близко захохотал козодой, зашуршали заросли малинника, в которых мелькнули мелкие бусинки-глаза. На запах консерв и свет огня заскочила любопытная лисица. Проникаясь красотой ночной природы, Саша вывернул одну из консерв недалеко от палатки — лиса точно осмелится подобрать угощение, стоит им застегнуть за собой брезент и замолчать.

Какое-то время они слушали треск костра и крики ночных птиц, пока Славик в коляске не всхрапнул. Усмехнувшись, Бестужев подбросил больше дров в костер, аккуратно открыл палатку и покатил в неё инвалидное кресло, наклонив так, чтобы другу не полоснуло по лбу натянутым брезентом. Собственный спальник сиротливо темнел в углу. Вытянув из-под него плед, Саша замотал Елизарова куклой в два слоя. Ничего страшного, земля не настолько холодная, чтобы отморозиться. Ему в коляске будет куда холоднее. Бегунок молнии отсек их от бездонного ночного неба и шепота травы. Только несмелые блики костра пробивались через стенки толстой ткани мягкими всполохами.

Глава 8

Проклятый лист с «Введением» отрастил себе ноги и спрыгнул с печи, другого варианта Бестужев просто не видел. В один момент он расправлял смятый уголок, пробегая глазами по идеально вылизанному, превосходно передающему информацию тексту, а в другую минуту взгляд наткнулся на пустое место у собственного бедра. Аккуратные стопки перечитываемой научной работы окружали его полукругом. Рядом с титульным листом соседствовало содержание, шла внушительная стопка-черновик основного текста. А введения нет. Идеально расписанного, переписанного сотню раз — Бестужев опрометчиво швырнул его черновик в печь, стоило поставить последнюю точку в чистовом варианте. Листы уже догорали.