Лиза Скоттолайн – Вечное (страница 66)
Элизабетта устремила взгляд вверх, к куполу ночного неба, формой напоминавший изнанку крышки супницы. Она знала, что Нонна смотрит на нее с небес; она наверняка понимала, что Элизабетта больше ничего не могла сделать, лишь спасти тридцать четыре супницы и двух кошек.
Глава шестьдесят седьмая
Сандро стоял у скромного многоквартирного дома на задворках Остиенсе на юго-западе Рима. Всего несколько дней назад в этом доме умер профессор Туллио Леви-Чивита. Ему было шестьдесят восемь лет, жизнь его оборвал сердечный приступ. Теперь Сандро редко выбирался из гетто, но, прочтя в газете неприметный некролог, он приехал сюда. Леви-Чивите не воздвигли заслуженного памятника — это был скромный маленький человек, гигант в своей области. Сандро гадал, узнает ли когда-нибудь мир о Леви-Чивите, или фашистам удастся полностью стереть профессора из истории.
Мимо прошла хорошо одетая пожилая женщина, она окинула его взглядом, и Сандро увидел себя ее глазами: тощего парня с ввалившимися щеками в потрепанном кашне и поношенных тряпках. Интересно, опознает ли она в нем еврея — ведь теперь он ощущал себя евреем больше, чем когда-либо, — вот каков был парадоксальный эффект расовых законов.
День выдался холодный, и Сандро плотнее намотал шарф, рассматривая дом. Он следил за успехами Леви-Чивиты, вернее, за тем, что от них осталось, когда изгнали еврейских профессоров. Леви-Чивите запретили преподавать, но папа Пий XII пригласил его вести передачи на ватиканской радиостанции о новых достижениях в науке. Леви-Чивита стал первым евреем, которому удалось подобное, но Сандро не мог его слушать, потому что в это время сам вел уроки.
И вот он, одинокий скорбящий, как мог выражал Леви-Чивите свое почтение. Не только он потерял профессора — но и страна, которую они любили. Никто уже не узнает, какие грандиозные открытия тот сделал бы, если бы ему позволили работать, преподавать и публиковать свои труды. Неизвестно, кому из студентов Леви-Чивита стал бы наставником и кто из них тоже чего-то добился бы, ведь наука растет сама по себе, как кирпичная кладка. Сандро надеялся оказаться среди его учеников, но это время минуло.
Он вспоминал других профессоров, изгнанных из Римского университета, будто шел по кладбищу и читал надгробные надписи. Среди них был Энрико Ферми, получивший Нобелевскую премию по физике в 1938 году. Его жена, Лаура, была еврейкой, поэтому он эмигрировал. Лео Пинчерле, внук математика Сальваторе Пинчерле, основателя функционального анализа в Италии. Федериго Энриквес, Бруно Росси, Эмилио Сегре, Серджио Де Бенедетти, Уго Фано, Эухенио Фубини, Бруно Понтекорво, Джулио Рака, Франко Разетти — и многие, многие с других факультетов университетов Рима, а также Турина, Болоньи, Павии, Падуи, Триеста и Милана.
Сандро задавался вопросом, а совершил бы он когда-нибудь столь же гениальные открытия, как Туллио Леви-Чивита. Вряд ли… Но Сандро точно знал, что хотя бы попытался. С самого детства он к этому стремился, с того дня, когда
Сандро в последний раз окинул дом взглядом. Строение окружала невысокая серая стена с колоннами, обрамлявшими железные ворота. Он подошел к воротам, катя свой велосипед, тихо помолился, а потом, вынув из кармана маленький камешек, положил его на столб.
На вечную память от одного еврейского математика другому.
Глава шестьдесят восьмая
Элизабетта пересчитала деньги и продуктовые карточки, вырученные после ужина, и порадовалась, что они снова вышли в плюс, — удача в такие непростые времена. Ресторанный бизнес страдал от нехватки продовольствия, но Элизабетте удавалось держать «Каса Сервано» на плаву — она сама делала пасту, наняла всего одну официантку, прибегая время от времени к помощи Софии. Сахар и кофе было не достать, но она варила эрзац-кофе из цикория и растягивала муку, добавляя в нее мякину и перетертую картофельную кожуру. Элизабетта приносила свежую зелень из своего сада на крыше, который по-прежнему оставался убежищем для нее и кошек, где они спасались от Недды, Мартины и детей.
В кухню, снимая фартук, вошла София. Когда-то она была красавицей, но с тех пор, как Паоло ушел на войну, постарела. Карие глаза выглядели усталыми, наружные уголки их опустились, а в темной шевелюре начала пробиваться седина.
— Я прибрала в зале. Пора и домой.
— А у меня хорошие новости. Мы заработали столько же, сколько вчера вечером. — Элизабетта положила лиры в холщовый мешочек и протянула ей.
— Спасибо. — София взяла свою сумочку и со вздохом убрала туда мешочек с деньгами. — Как же я ненавижу немцев, которые у нас ужинают. Их каждый день все больше. Обращаются со мной как с мусором.
—
— Знаю, они наши союзники, но этот союз с самого начала был обречен, — нахмурилась София. — А Паоло пишет, что дела все хуже. Говорит, мы проигрываем. Каждую ночь молюсь, чтобы война поскорее закончилась. Даже если проиграем — плевать.
— Да, и я так считаю. Похоже, близок конец, хоть пропаганда в газетах трубит обратное. — Элизабетта понимала, что после поражения в Сталинграде и Тунисе удача отвернулась от фашистов. Поговаривали, будто это Муссолини сбил страну с пути. Элизабетта порой задавалась вопросом, предан ли Марко фашизму как раньше, но запрещала себе о нем вспоминать. Она так и не выяснила, как именно ее отец сломал руки.
— Я все время беспокоюсь о Паоло.
— Не сомневаюсь. — Элизабетта тоже все время тревожилась о Сандро. Евреи Рима находились под гнетом расовых законов, она даже не представляла, чем кормятся Сандро и его семья. Она часто захаживала в гетто, надеясь хоть мельком его увидеть, но потом перестала. И все же она его по-прежнему любила. Фашисты не могли ей это запретить.
— И ребятишки по отцу скучают. Я не включаю радио, а то они задают столько вопросов.
— Мне так жаль. — Элизабетта обняла Софию. — Хочешь, я плюну нацистам в пасту?
— Правда? — удивленно расхохоталась София.
— Нонна подсказала. Я училась у лучших.
— Да, верно. — София с симпатией посмотрела на нее. — Я тоже по ней скучаю.
— Ради нее мы и продолжаем наше дело, — ответила Элизабетта, похлопав подругу по спине. — Доброй ночи.
— Доброй ночи.
София ушла, и на Элизабетту навалилась печаль. Она оглядела кухню, задержавшись взглядом на буфетной — тронном зале Нонны. Зайдя туда, она погладила пальцами крышку стола, ногтем царапнула муку, застрявшую в волокнах дерева. Казалось, она прикасается к самой Нонне, будто они так и остались вместе, в жизни и в смерти.
Позади послышался какой-то шум.
— Забыла что-то, София? — спросила она и повернулась, но там была не София. Посреди кухни стоял рослый темноволосый мужчина. Элизабетта перепугалась, догадавшись, что после закрытия не заперла входную дверь. В Риме теперь свирепствовала преступность, но мужчина вовсе не казался злодеем. Он был тощим, как скалка, потрепанный пиджак и брюки болтались на нем.
— Пожалуйста, уходите, синьор, — спокойно попросила Элизабетта.
— Умоляю, если у вас есть хоть немного еды, я буду вам благодарен. Ферму разбомбили, и жена погибла, а больше у меня ничего нет. Я служил в армии, но потом мне прострелили ногу.
— Мне очень жаль, но мне нечем вам помочь, мне надо следить за рестораном.
— Поверьте, не для себя прошу, для своих детей. Два мальчика и крошка-дочка. Они не много съедят, клянусь. Накормите их хотя бы раз, и я больше никогда вас не потревожу. — Мужчина кивнул на зал ресторана. — Они на улице, кожа да кости. Взгляните сами, если не верите.
— Конечно, верю, — сдаваясь, сказала Элизабетта. — Пожалуйста, синьор, присядьте. Я приготовлю вам пасту.
Ей не требовалось смотреть на детей.
Она и так знала, как они выглядят.
Глава шестьдесят девятая
Марко поравнялся со своим другом Рольфом, и они зашагали вдоль Тибра по набережной Сангалло. Марко сутки напролет пропадал в Палаццо Венеция, но сегодня выдался чудесный денек, и ему требовалась передышка. Солнце высоко стояло в ярко-голубом небе, у реки — естественного оазиса среди шума, движения транспорта и забот — Марко всегда набирался сил. Вдоль каменной стены, которая возвышалась над берегом реки, выстроились высокие пальмы. Знакомый влажный ветерок, что дул с воды, шелестел их листьями.
Марко полной грудью вдохнул свежий воздух, а Рольф отхлебнул из своей серебряной фляги. Ямочки на щеках придавали ему мальчишеский вид, и это нравилось женщинам, хотя от пристрастия к пиву у него вырос живот, натягивающий пуговицы мундира. В остальном Рольф обладал атлетическим телосложением: в своем родном городе Оснабрюке, что на севере Германии, он был выдающимся футболистом.
— Ты сегодня не очень-то разговорчивый, Марко, — по-немецки сказал Рольф, посмотрев на приятеля, узкие карие глаза сверкнули под лакированным козырьком черной фуражки. Он поджал тонкие губы, что было ему несвойственно.
— Я устал, — отозвался Марко тоже на немецком. Рольф научил его этому языку, и теперь он изъяснялся свободно. Но когда Марко уставал, это требовало усилий. — Ничего, если мы перейдем на итальянский?