Лиза Скоттолайн – Вечное (страница 60)
Нонна указала на него.
— Дамы, познакомьтесь с Беппе Террицци, хозяином бара «Джиро-Спорт» с острова Тиберина. Представьтесь и назовите свой ресторан.
— Я Изабелла, из ресторана «У Франко», — начала одна из дам, и Элизабетта окунулась в свои мысли. После своего дня рождения она не виделась ни с Марко, ни с Сандро и отодвинула обоих на задворки памяти. Она всех вокруг расспрашивала, известно ли им о том, как фашисты сломали ее отцу руки. Никто ничего не знал, даже Нонна.
Наконец со знакомством было покончено, и Нонна обратилась к Беппе:
— На прошлой неделе я раздала всем список добропорядочных поставщиков, с которыми я сотрудничаю. Непременно передам тебе такой же.
Беппе поднял бровь:
— Ты делишься своими поставщиками с конкурентами?
Нонна недоуменно моргнула:
— Мы друг другу не конкуренты. Мы переживаем взлеты и падения вместе. Надеюсь, на следующее собрание и ты принесешь нам список своих поставщиков.
Беппе с невозмутимым видом кивнул.
— Итак, есть ли у вас какие-то новые идеи? — Нонна оглядела собравшихся.
— Я кое-что придумала, — сказала Гайя, юная темноволосая женщина, которая держала на коленях малыша. — Вот кое-какие объявления… Сдается мне, они привлекут к нам клиентов.
— Великолепно, — улыбнулась Нонна, а остальные закивали.
— Я напечатала для всех. Мой дядя работает в типографии, он сделал их бесплатно. Я покажу… — Гайя порылась в большой сумке, достала стопку листков и продемонстрировала один из них.
Элизабетта перестала печатать.
Нонна кашлянула.
— Я никогда не повешу такое объявление на окно. Это оскорбительно. У нас в Трастевере много евреев.
Гайя нахмурилась:
— При всем уважении, я все же ее у себя повешу. Кто-нибудь хочет взять листовку бесплатно?
Леандра подняла руку.
— Мне дай, пожалуйста. Семья для меня важнее.
Изабелла тоже подняла руку.
— Мне троих детей нужно кормить. Сейчас не до щепетильности.
Джианна кивнула:
— Я возьму два объявления, одно для себя, второе для соседки. У нее магазин платьев.
Нонна подалась вперед, положив на стол искореженные артритом руки.
— Дамы, подумайте хорошенько. В Трастевере живут художники, музыканты, писатели — это настоящее прибежище людей искусства. После выхода расовых законов евреям пришлось туго. Им запрещено работать на радио, в театре, трудиться музыкантами или выполнять частные заказы. Нельзя пользоваться учебниками, которые написали авторы-евреи, картами, которые начертили евреи. А ведь они наши соседи, наши друзья.
— Верно, — кивнула Элизабетта.
— Конечно, ты с ней согласна, ты же у нее работаешь, — усмехнулась Гайя, баюкая малыша. — Не мы писали эти законы. Нам нужно работать.
Нонна, не скрывая досады, поджала губы.
— Когда я основала этот союз, я хотела спасти Трастевере, а не только наши рестораны.
— Если мы выживем — выживет и Трастевере, — огрызнулась Гайя.
— Нет, — нахмурилась Нонна. — Стоит смотреть дальше своей тарелки. Община состоит из людей,
Гайя пригладила волосы своей малышки.
— Джузеппина, все знают, что у тебя в этом районе много домов. У тебя всегда будет крыша над головой. У меня дела обстоят иначе.
Женщины за столом закивали в знак поддержки.
—
В итоге все хозяйки ресторанов разобрали листовки. Единственными, кто остался в стороне, были Нонна и Беппе, которые обычно друг с другом не соглашались.
Только к концу дня у Элизабетты появилась возможность подбить итоги собрания. Она сидела за «Оливетти», но не могла перестать думать о Беппе Террицци. Элизабетте казалось, он все еще рядом, призраком сидит во главе стола и выглядит живее живого, ведь его жизнь тесно переплелась с ее собственной. Она размышляла, долго ли продолжался его роман с ее матерью, занял ли он какую-то часть ее детства. С чего все началось и чем закончилось. Вряд ли она когда-нибудь узнает.
В зал вошла Нонна с сумочкой в руках и бумажным пакетом, от которого распространялся рыбный запах.
— Ты не закончила? Пора домой.
— Пока нет.
— Долго еще? — Нонна заглянула на отпечатанную страницу. — Да ты и не начинала. Чем ты тут занималась?
— Я отвлекалась. Задумалась о собрании.
— О тех мерзких листовках? — Нонна уселась на стул, поставив поклажу. — Слабых полно, сильных — не хватает.
Элизабетта и раньше много раз слышала, как она это говорила.
— Антисемиты существовали всегда — как блохи. И те и другие мелкие и безмозглые. В жизни у них нет другой цели, кроме как мучить тех, кто лучше них. Молюсь, чтобы однажды мы от них избавились, а до той поры нам остается лишь смотреть в оба, чтобы они к нам не лезли.
— Странно, что Беппе пришел на собрание.
— О да, — хитро усмехнулась Нонна. — Бедняге пришлось со мной согласиться, его это едва не прикончило.
— Он согласился, потому что дружит с Массимо Симоне, отцом Сандро.
— Нет — потому что я права, — фыркнула Нонна. — Красавчик Беппе Террицци. Ты видела наших дам? Только те, кто кормил грудью, не захлебнулись слюнями.
Элизабетта хихикнула:
— Так кто тебя опять отвлек? Снова Марко? Или Сандро? Когда ты про них забудешь? Думаешь, я не слышу, как ты плачешь ночами, будто младенец? Хны-ы-ы… — передразнила ее Нонна.
Элизабетта опешила:
— Не очень-то дружелюбно с вашей стороны.
— Мы с тобой вообще знакомы? — Нонна приподняла седую бровь. — Тебе не кажется, что пора двигаться дальше?
— Я не готова снова с кем-то встречаться.
— Разве я имела в виду мужчин? Почему дело всегда в них? А ведь я тебе говорила: береги свою независимость!
— Нонна, я и так независима. Куда уж больше. Живу как монашка.
— Девственность и независимость — не одно и то же. Секс, любовь, романтика, мужчины — вот чем забита твоя голова. А как насчет того, что у тебя прям под носом? — Нонна ткнула в «Оливетти». — Помнишь, когда-то ты хотела стать писательницей? А как я познакомила тебя с Гуалески? А как Марко, Сандро или кто там еще подарил тебе блокнот? Сколько еще тебя подталкивать к этому, Элизабетта? Сколько еще другие будут воплощать твои мечты? Что нужно сделать, чтобы ты стала той женщиной, которой тебя задумал Господь?
Элизабетту пронзила боль, ведь Нонна была права.
— Чего ты ждешь? Когда ты решишь смотреть в будущее? Время всегда неподходящее! — Нонна постучала по пишущей машинке кривым ногтем. — Будь ты еврейкой, тебе бы запретили писать. Ты отказываешься от права, которого лишены другие, без всякой причины. Из-за каких-то блох!
Элизабетте стало стыдно. Это была правда.
— Но я не знаю, смогу ли я писать и о чем мне писать.
— Ты живешь в удивительные времена. Пиши о них на этой пишущей машинке, произведенной семьей Оливетти, которая ненавидит фашизм. Если не начнешь писать сейчас, ты мне не дочь.