Лиза Си – Остров русалок (страница 43)

— А вот твоя мать относилась к мужчинам с пониманием. Говорила, что им стоит посочувствовать. Что им нечего делать, у них нет цели, к которой можно стремиться. Им скучно, и…

— Но при чем тут твой муж? Он-то работает, у него есть своя жизнь.

Но Ми Чжа все равно продолжала оправдывать Сан Муна:

— Он слишком много пережил, пытаясь вернуться домой. — Потом она решительно заявила: — Его склонность к насилию и жестокости просто отражает нынешнюю ситуацию на Чеджудо.

Вообще-то, Сан Мун был жестоким задолго до того, как все это началось…

Меня охватило ощущение беспомощности.

— Эх, вернуться бы к тем дням, когда мы каждое утро встречались на олле!

— Сейчас ходить по полям небезопасно. Нам обеим надо защищать детей. — Похоже, мы вернулись к тому, с чего начался визит Ми Чжа. Помедлив, она добавила: — Надеюсь, на этот раз расставание не будет таким долгим.

— А я надеюсь, что при следующей нашей встрече ты будешь кормить грудью ребенка.

Я проводила подругу до ворот и тепло попрощалась с ней, думая, что мне не понять, насколько тяжело живется Ми Чжа.

Пятнадцатого августа на Юге была официально создана Республика Корея. Через месяц Ким Ир Сен с помощью СССР основал на севере Корейскую Народно-Демократическую Республику. Ни американцы, ни Советский Союз не вывели войска, но раздел нашей страны вроде бы завершился. Я надеялась, что теперь станет поспокойнее и мы с Ми Чжа сможем видеться. Однако на Чеджудо все начало осени продолжались бои. У армии были пулеметы и другое современное вооружение от американцев, а повстанцы отбивались японскими мечами и бамбуковыми копьями: ружей у них было очень мало. И вот 17 ноября 1948 года президент Ли объявил на Чеджудо военное положение и выпустил первый приказ: «Любой задержанный вне пятикилометровой зоны побережья будет застрелен на месте».

Это называлось кольцом огня: против нарушителей планировали применять политику выжженной земли.

Когда я пришла в бульток, мы обсудили, чем это обернется для нас.

— И куда денутся люди с предгорья? — спросила одна из женщин.

— Их вышлют на побережье, — сказала Ки Вон.

— Но их тут некуда деть, — возразила другая ныряльщица.

— В том и смысл, — ответила Ки Вон. — На краю моря некуда прятаться.

Я задала вопрос, который наверняка беспокоил всех:

— А нам есть чего бояться?

Ки Вон пожала плечами.

— Вроде бы мы с безопасной стороны кольца огня.

Наследующий день дождь лил так, будто небеса плакали. Люди из государственной военной полиции, местной полиции острова и американских войск пригнали на окраину Пукчхона первые несколько сотен беженцев с гор. Мне не верилось, что эти женщины и дети могли устраивать беспорядки. А мужчин в печальной процессии беженцев почти не было, разве что совсем мальчики и несколько стариков с опущенными головами. Тут я только одно могла предположить: большинство мужчин уже погибло. Дети, пришедшие с гор, не болтали и не пели, не пытались поднять настроение себе и близким. Семьи несли то немногое, что смогли взять с собой из дома, — одеяла, подстилки для сна, кухонные принадлежности, мешки с зерном, глиняные горшки с маринованными овощами, сушеный сладкий картофель, — однако скот пришлось оставить. На ночевку беженцы устроились как смогли, построив шалаши из камыша и сосновых веток.

Жителей Пукчхона заставили построить вокруг деревни стену из камней, что лежали у нас на полях. Мужчины к тяжелому труду не привыкли, им было сложно. Чжун Бу вернулся домой с волдырями на ладонях и ноющей спиной. Женщинам тоже пришлось отвлечься от работы в море и в поле. К строительству привлекли даже детей, а когда стена была готова, нас заставили днем и ночью стоять возле нее на страже с самодельными копьями.

— Если впустите в деревню человека и окажется, что он из повстанцев, вас накажут, — предупредил полицейский.

У беженцев скоро закончилась еда, которую они принесли с собой. Ночью через залитые лунным светом поля и каменные стены до нашего дома долетали стоны голодающих. Каждый раз, когда ветер менялся, ноздри, глаза и горло нам жгли запахи немытых тел и экскрементов.

Однажды, когда я шла мимо лагеря, одна из женщин подозвала меня.

— Я мать, и у тебя вроде бы тоже есть дети. Ты мне поможешь?

Жители предгорий всегда презирали хэнё, но после того, что с ними сделали, обида на них сменилась жалостью, поэтому я, конечно, спросила, чего она хочет.

— Я не ныряльщица, — сказала женщина, — и не умею собирать в море урожай. Научишь меня?

Мне хотелось ей помочь, но когда выяснилось, что она даже плавать не умеет, пришлось отказаться от этой затеи. Беженка заплакала, и я шепнула ей:

— Приходи сегодня на мое поле, я оставлю корзину со сладким картофелем и другими продуктами.

Пока я объясняла ей, как пройти к моему полю, она плакала еще горше. Вскоре я узнала, что другие жительницы Пукчхона тоже стали оставлять еду у себя в поле или у стен лагеря. Но потом одну соседку поймали на этом, пытали и казнили за помощь беженцам, и я не решилась снова пойти на такой риск.

Те беженцы, которые теперь жили возле Пукчхона и других приморских деревень, послушались властей и пришли на побережье, но кое-кто сбежал в глубь острова, попытался спрятаться в глухих горных деревушках или устроить себе жилье в пещерах или лавовых туннелях. Одни поступили так из страха, другие из упрямства, а третьи сознательно ушли к повстанцам. И всем им пришлось об этом пожалеть. Бабушка Сольмундэ не смогла их защитить, и кольцо огня стало настоящим: власти сжигали целые деревни. Солдаты подожгли деревню Кёрэ, а тех, кто пытался сбежать, расстреливали и бросали в огонь, чтобы скрыть следы убийств. Там погибли в том числе дети, даже младенцы. В Хага расстреляли двадцать пять крестьян, включая женщину на последнем месяце беременности. Потом деревню сожгли. Идя на лодке от берега к участку, где собирались нырять, мы почти каждый день видели столбы дыма, плывущие с нашей великой горы в море.

Я пошла на ярмарку пятого дня, но купить там было нечего. Женщина в галантерейном ларьке поделилась со мной новостями:

— Американские корабли установили блокаду острова. Нельзя ввозить припасы, чтобы они не шли на помощь скрывающимся или на прокорм десятков тысяч беженцев, которые сейчас живут внутри кольца огня.

Она явно была в курсе дел, так что я спросила:

— А нам-то как жить?

Женщина хмыкнула.

— Больше никто на острове — даже те, кто живет с правильной стороны кольца огня, — не сможет покупать товары.

Дальше стало еще хуже, намного хуже. Наступил день, когда хэнё запретили нырять. Когда-то японские солдаты крали у нас еду и лошадей, а вот теперь собственные соотечественники морили нас голодом. Мы с мужем съедали в день по одной сладкой картофелине, чтобы детям доставалось больше еды. Но малыши похудели, волосы у них потускнели, а глаза начали западать.

Кто-то рассказал мне, что кооператив хэнё из Гимнёнгри получил разрешение открыть ресторан для обслуживания полиции и военных. Я пересказала это Ки Вон, и она собрала в бультоке всех ныряльщиц.

— Хэнё из Гимнёнгри надеются избежать насилия со стороны полиции, но мы не станем нырять ради того, чтобы кормить тех самых людей, которые убивают наших земляков, — решительно сказала Ки Вон. — Разве не правильнее предложить убежище, еду и одежду повстанцам? Они нам земляки, они могли бы быть нашими сыновьями, братьями или кузенами.

— Но нас же убьют, если поймают! — воскликнула Чжан Ки Ён.

— Лучше голодать всем вместе, чем умереть, — добавила Юн Сун.

— С какой стати мы должны помогать бунтовщикам? — возмутилась одна из ныряльщиц. — Они воруют еду и убивают тех, кто пытается сберечь свой урожай. Я боюсь и медведей, и тигров.

Эта поговорка появилась недавно и означала, что повстанцев следует бояться не меньше, чем полиции и военных.

— Да мне все равно, кто первый что начал, — сказала Ки Ён. — Я просто хочу мирной жизни.

На предложение Ки Вон не согласился никто. Мы впервые выступили против главы кооператива, и эта дискуссия показала, что сочувствия к повстанцам у нас не осталось.

Из-за каменной стены, защищающей Пукчхон, продолжали просачиваться новости. В Тхосане солдаты убили всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока; погибли сто пятьдесят человек. В Чжочхоне двести жителей деревни сдались военным, чтобы не умереть во время карательной операции против повстанцев. И большую часть все равно казнили, только полсотни отпустили. Мы пытались убедить себя, что такого быть не может, но так оно все и было. Треть островитян выселили на побережье, множество людей погибло, и никто точно не знал, сколько именно. Небо почернело от ворон, которые перелетали с одного места скопления трупов на другое. Птицы клевали мертвые тела и становились сильнее, бесконтрольно размножались. Черные вороньи стаи стали до того огромными, что меня тошнило от одного взгляда на них.

Американские солдаты нашли в горной деревне почти сотню трупов. Еще один отряд наткнулся на место казни семидесяти шести мужчин, женщин и детей в другой деревне. Может, американцы и не принимали активного участия в зверствах, но и предотвратить их не пытались.

— Может, бездействием они показывают нам свои истинные намерения? — спросил у меня Чжун Бу.

Я снова не знала, что ответить.

После того как еще в нескольких горных деревнях убили мужчин и мальчиков, выживших — женщин, детей и стариков — поселили в армейских палатках, которые американские солдаты установили на детской площадке начальной школы Хамдока. Когда места в палатках кончились, лишних людей корейская военная полиция расстреляла на краю скалы, чтобы трупы упали в море.