Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 46)

Дети – трое из них – стояли у ног Гаса, и когда он гладил их по головам, я вспомнила своего отца, себя, когда я бегала по двору, а он поливал меня из садового шланга, и мы оба смеялись, пока не падали на траву, задирая ноги и задыхаясь.

– Я знаю, что делать, – сказал Гас и поднял палец вверх, как герой мультфильма, которому пришла в голову идея. – Я позову маму.

Он прошел на кухню, дети поспешили за ним, а когда он вышел, за ним следовала худая женщина в черном и в огромных солнечных очках. Она двигалась медленно, чеканя каждый шаг будто участница свадебной процессии, идущей к алтарю. Одна нога вперед, потом две ноги вместе, потом пауза. Одна нога вперед, потом две ноги вместе, потом пауза. Она могла бы быть тощим призраком моей ия-ия.

Мы обменялись приветствиями на греческом, и она назвала мне свое имя: Адельфа. Мы снова прошли те же самые вопросы в одном и том же темпе.

Кто твой отец?

Кто его мать?

Кто его сестры?

Кто его отец?

Я чувствовала себя в ловушке, как будто я застряла в одной из случайностей пространственно-временного континуума, и задавалась вопросом, смогу ли когда-нибудь выбраться из нее и как именно. Когда мы дошли до вопроса об имени моего деда, Ангелина объяснила, в чем дело.

– Имена девушек здесь обычно у всех одни, и они меняются, когда те выходят замуж, – сказала она. – Вы точно уверены, что не знаете, как зовут вашего дедушку?

Я была уверена, что нет. Но, может, моя мать знает? Так что я ей позвонила.

Однажды я видела, как мать ответила на звонок по телевизионному пульту вместо телефона, поэтому, когда я спросила, знает ли она, как зовут моего дедушку, и она перечислила все греческие мужские имена – Гиоргос? Яннис? Костас? Никос? – то я не очень-то ей поверила и коротко сказала:

– Мне нужно, чтобы ты выбрала одно имя, мам.

– Думаю, что Костас, – сказала она, и я повторила этот ответ трем незнакомцам, которые глядели на меня.

И снова тишина. Сига, сига. Крит – это упражнение на терпение.

Но потом Адельфа откинулась на пару сантиметров назад и, казалось, перестала дышать, изучая мои черты. В ее и без того огромных глазах появилась новая глубина. Она глубоко вздохнула.

– Твоего отца убили? – тихо спросила она.

Мне не нужно было знать перевод этого вопроса.

Мои глаза слезились против моей воли, и, хотя я не плакала, я не могла даже в кашле выговорить слово «да». Я просто кивнула.

Получив это безмолвное подтверждение, Адельфа сняла очки, протянула руку и взяла меня сразу за обе руки. Она коротко обняла меня и тихо сказала: Paidi mou. «Дитя мое». Точно так же, как называла меня моя ия-ия. Затем она встала и пошла обратно на кухню. Я знала, что что-то случилось, но не была уверена, что именно.

Ангелина посмотрела на меня, впервые улыбнулась во весь рот и сказала: «Ты больше не одна».

В «Британнике для подростков» нет статьи под названием «ностос», но именно этому слову здесь самое место. На уроках литературы мы применяем его в значении «возвращение домой» или «возвращение по морю». Ностос в «Одиссее» – это возвращение Одиссея на Итаку. Но это более сложное слово. Стелиос рассказал мне, что оно происходит от древнегреческого глагола νέομαι (наомай), который означает «вернуться домой». И еще это половина корня в слове «ностальгия», которое родилось путем добавления греческого слова «ностос» к слову «алгос» (боль). Возвращение к домашней боли. Болезненное возвращение домой. Боль от утраты дома.

Я не понимала, что именно манило меня в Грецию, но сейчас, именно сейчас, мне стало это ясно: мне нужно было вернуться в тот дом, которого у меня никогда не было, в дом, которого мне не хватало. Моя греческая семья ждала – они не теряли надежды, – и я приехала. Я провела так много времени в своей жизни, принимая плохие и опасные решения. И вот, наконец, я приняла хорошее решение. Я решила найти свой дом.

Пустой стол передо мной быстро заполнился едой, и мы втроем – я, Гас и Ангелина – расслабились в присутствии друг друга. Я положила себе салат и картошку, но, несмотря на голод, я была слишком взволнована, чтобы есть, и моя нога непроизвольно подергивалась и трясла стол.

Через десять минут Адельфа вернулась и положила передо мной небольшую черно-белую фотографию моего отца, изображенного там мальчика я сначала не узнала, этому мальчику было лет семнадцать-восемнадцать, его лицо было очень круглым и мягким. На этой фотографии был человек, которого я никогда не знала, но все-таки этот его прямой рот и широкие брови, его темные-темные глаза – было в них уже тогда что-то заметно? Был ли тот человек, которым он стал, виден уже тогда? Мне хотелось, чтобы на снимке он улыбался, чтобы хоть что-то отделяло его от человека, с которым я выросла, но это было так: незнакомец на фото – это мой отец.

Внезапно я заплакала. Адельфа кивнула, провела рукой по моим волосам и сказала:

– Я позвоню твоей тете.

Пролистав черную записную книжку, обитую кожей, она позвонила и поговорила по телефону, я ничего не поняла из этого разговора, потому что греческий звучал слишком быстро, но она улыбалась во время звонка.

– Все хорошо, она приедет, – сказала Адельфа, положив трубку.

– Она приедет из Афин? – смущенно спросила я.

– Нет, детка. Она живет недалеко. В нескольких кварталах отсюда.

– Но… я думала, они переехали. В Афины, – у меня были конверты из подвала отца. До возвращения в город у меня было время подготовиться, распечатать фотографии, понять, что я буду им говорить. В тот самый момент я поняла, что на самом деле не ожидала найти родственников. Иначе я бы ни за что не пришла сюда с пустыми руками. В нескольких кварталах отсюда? У меня ничего не было с собой.

– Да, они уехали. Но потом вернулись, – сказала Адельфа.

Мой отец никогда не возвращался, даже когда его мать заболела и умерла. Мне и в голову не приходило, что другие могут вернуться.

Я продолжала смотреть на вход в таверну, ожидая, что мои родственники ворвутся в дверь. Но вместо этого они медленно поднимались по холму между деревьями и домами в задней части заведения, их силуэты казались небольшим флотом на горизонте, пришедшим в движение. Моя тетя Георгия, ее муж Димитрий и близкий друг семьи: они знали эту деревню, ее короткие пути и прочие закоулки. И когда они подошли еще ближе, я уже не слышала ничего, кроме бурлящей крови в ушах.

Моя тетя Георгия с тростью подошла к столу и обняла меня так крепко, что я чуть не упала. Я и не представляла, как сильно нуждалась в этих объятьях, пока они меня не поглотили. Она выдвинула стул и медленно опустилась на него. Мы сидели лицом друг к другу так близко, что я чувствовала тепло ее коленей своими. Люди, которые помогли нам воссоединиться, смотрели на нас, улыбаясь, и несколько раз произнесли одно и то же слово: тавма. Я постаралась запомнить его, чтобы потом посмотреть в словаре.

Георгия трижды перекрестилась и сказала:

– Гарифалица.

Я чуть не задохнулась при звуке своего греческого имени. Это имя было дано мне отцом, моей ия-ия. До этого момента я искренне забыла о его существовании – никто не называл меня так уже лет двадцать. Услышав его, я открыла какую-то давно закрытую дверь. Я не только была гречанкой, я была и должна была быть дочерью своего отца. И несмотря на разрыв в двадцать пять лет, я сразу вспомнила Георгию, это какая-то телесная память. Я знала ее до мозга костей.

Не знаю, как долго мы с тетей смотрели друг на друга и плакали, но заполнили кафе – а может, и всю деревню – тихим благоговением, пока слезы катились по нашим щекам, а мы молчали. Нам не нужно было разговаривать. Вместо этого мы сидели с ней, не веря, что это происходит, и я испытывала глубочайшую радость в своей жизни.

Вторым, что сказала мне Георгия, было то, что за день до этого она помолилась в церкви, чтобы отыскать меня – зажгла свечи и трижды перекрестилась перед Теотокос, Богородицей, именно с этой целью. В этот же день и я первоначально намеревалась посетить их. И вот я сидела там, со своей потерянной семьей посреди деревни моего отца, молитва была услышана.

Третьим, что сказала мне Георгия, было вот что:

– Ты не уедешь.

И я знала, что это правда – не было никакой возможности это отрицать, – но так как я всю жизнь испытывала панику, то всегда должна была знать, где запасной выход. Я обманывала себя тем, что не буду навязываться им, но когда я более внимательно изучила свое нежелание, то обнаружила за ним правду: я просто не была готова к тому, что может случиться. Тем не менее я с улыбкой согласилась и позвонила Стелиосу, чтобы он не волновался, когда я не вернусь.

– Я нашла свою семью, – сказала я, и мой голос дрогнул.

Тогда я впервые произнесла это вслух.

– Я с нетерпением ждал, когда услышу это, но я знал, что у тебя получится. Давай, побудь с ними, – сказал он и улыбнулся.

Я слышала эту его улыбку всю дорогу из Ираклиона.

Когда мы вышли из таверны – моя тетя, ее муж и я, – то медленно пошли по грунтовым дорожкам, опоясывающим деревню, а траншеи между домами напоминали вены на теле. Несколько часов после этого мы не произносили ни слова по-английски. Моя тетя не говорила даже на разговорном английском, и, хотя нам удалось немного пообщаться, я судорожно искала слова в своем карманном словарике, делала очень много оговорок, мы обе качали головами и улыбались.