Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 24)

Я взяла мобильник, но как только мой большой палец вдавил первую резиновую клавишу с цифрой, я снова опустила телефон. Мои мысли вернулись на полтора десятилетия назад, к моему двенадцатому дню рождения, дню, когда я настучала на своего отца, дню, когда он избивал мою мать своими ужасными кулаками, а я, замерев, смотрела на это.

До боли был очевиден ответ на вопрос Майка – «да». Конечно, мы должны были позвонить нашей матери, но мы не знали почти ничего – только то, что в доме моего отца что-то пошло не так. На поверхности лежала мысль: «Не надо портить ей вечер на работе, когда мы можем только строить догадки». Ребенка учат не иметь потребностей, которые нельзя удовлетворить. Но на несколько метров вглубь этой мысли лежал мой двенадцатый день рождения и один из фундаментальных фактов моей жизни: за рассказ всей правды об отце грозили невыносимые последствия.

– Давай подождем, пока не узнаем, что происходит, – сказала я.

Я похлопала по дивану, и Данте вскочил между нами.

– Я вот что еще не понимаю. Как ты оказался в полицейском участке?

Майк разжал свои пальцы и осмотрел свои ладони.

– Я не говорил тебе, но я работал с ним.

Он закончил колледж год назад. На самом деле, мы тогда оба его закончили, несмотря на разницу между нами в два с половиной года. Проведя пару лет за барной стойкой в компании более старших людей, которые жалели, что не занимаются чем-то другим, чем-то большим, я получила корочку в Ратгерсе. Я всегда знала, что вернусь, когда буду готова, но, несмотря на то, как весело это выглядит со стороны, раздача напитков заставляла меня стремиться к чему-то большему.

– Ну, знаешь, чтобы денег побольше было, – добавил Майк.

Работал с ним. Когда я еще училась в средней школе, отец однажды уехал из дома на своем «Бьюике», а вернулся на блестящем черном фургоне. Он нажал на гудок, и мы высыпали на лужайку, чтобы полюбоваться представлением. На боку фургона огромный осьминог, нанесенный аэрографией, сжимал в щупальцах принадлежности для уборки: перо, бутылку средства «Виндекс», волнистую белую тряпку. В полумесяце над его головой плыли слова: M&M Janitorial. M&M – это инициалы моего отца и брата. Отец назвал новый бизнес в честь себя и своего сына. Он не понимал, что по законам подросткового возраста уборщик – это самая низкая работа, которую только может выполнять мужчина. На нашей лужайке отец сиял от гордости. Как легко изменить свою жизнь. Тут даже и говорить нечего. Вчера ты обычный повар, а сегодня у тебя в фургоне с осьминогом пароочистители и одногаллоновые бутыли средств с цитрусовым ароматом для выведения посторонних запахов.

– Я пришел убирать большой офис, это один из самых старых его клиентов, и на двери висела табличка: «M&M Janitorial: ваши услуги больше не требуются». Так что я позвонил ему несколько раз, но он не брал трубку. А еще я пытался дозвониться до него несколько раз на этой неделе. В итоге я поехал туда.

Я уставилась на дрожащий подбородок Майка, на кудри, выбивающиеся из-под его шапки, как спутанные коричневые веревки, и сложила руки на животе, увидев в его лице лицо нашего отца.

– Нам надо поесть, – сказала я не потому, что была голодной, а потому, что не знала, что еще можно сделать. Мы заказали чизстейки в той самой пиццерии на углу, в которую я ходила всю жизнь, в той самой, из которой меня выгнали в подростковом возрасте за кражу: помимо прочего, я тогда украла складную планку, которая удерживала туалетную бумагу на месте. Забегаловка принадлежала стае братьев-извращенцев, итальянцев в первом поколении, и когда мы вошли туда, я уставилась на телевизор, висевший высоко в углу, через динамики которого трещали местные новости. Мне стало интересно, знают ли эти братья о том, что случилось. Расплачиваясь в кассе, я не могла смотреть им в глаза.

Ехать было что до матери, что до отца пять минут в каждую сторону, но это было неправильно – быть на улице, в мире, слишком прекрасном мире: двадцать один градус тепла, безоблачное небо, голубое, как иней. Вернувшись ко мне домой, мы намазывали свои сэндвичи кетчупом и майонезом, пока розовые капли не потекли по хлебным бокам. Я переключила канал на «Губку Боба». Доброго, глупого, счастливого Губку Боба. Стейк Майка исчез за две минуты. Брат уже давно стал уничтожителем любой еды. Я откусила три или четыре кусочка, и мне пришлось проглотить их силой.

– Что сказали копы? – спросила я.

Он вздохнул.

– Ничего. Там больше чем одно тело. Они думают, что одно из них его. Не смотри новости.

– Я посмотрела, – призналась я. – Погибли трое, но они не сказали, кто.

Майк кивнул. Я уверена, мы думали об одном и том же. В его доме жили четыре человека: мой отец, его женщина, дочь-подросток и ее младший брат-подросток. Кто-то из них был еще жив.

Майк провел пальцами вдоль спины Данте.

– Он мертв, да?

– Надеюсь, что да, – тихо сказала я.

Говорят, о человеке можно многое узнать по тому, как он реагирует в экстренной ситуации. Я надеюсь, что это неправда. В конце концов, кто умеет себя вести, когда находится в шоке? И почему это должно быть мерилом, по которому оценивают человека? Я пыталась воспринять наше замешательство как будто это чисто логическая проблема, и ее можно решить. Это сказывались мои бессонные ночи, которые я проводила за просмотром сериалов «Закон и порядок» и CSI. Я перешла в режим детектива, и мы прошлись по самым немыслимым сценариям.

Я виделась с женщиной отца один раз, в тот визит на Рождество. Первое впечатление от нее осталось ужасным, и я чувствовала себя херово из-за того, что так про нее подумала.

– Папа сказал, что она шантажировала его, чтобы он не разрывал с ней отношения, – сказал Майк.

– Что? Как? – в этом не было никакого смысла.

– Я не знаю, но он запирает свои деньги и лекарства в сейфе, чтобы она их не забрала. Типа даже его лекарство от кашля.

– На случай, если она закинется кучей викодина, запьет пинтой водки и достанет пушку?

– Правда? – спросил Майк.

– Правда, – ответила я и поймала отвратительное чувство из-за своих догадок. – А что насчет мальчика?

У сына тоже была отведенная ему роль: футболки с дэт-металлическими группами, хмурый взгляд, отводит глаза – вообще никак не отличался от меня в его возрасте. Тринадцати лет слишком мало, чтобы уже начать обдумывать происходящее, а восемнадцать уже так много, что ты не видишь никакого выхода. И у него уже были раньше неприятности, он был из тех детей, которых директор школы знает по имени и в лицо. Может, все это избитое непослушание переросло в нечто более сильное? Может, сын сорвался с катушек.

– Ты знаешь его лучше, чем я. Он бы смог такое сделать? – спросила я.

Майк покачал головой.

– Я не могу представить, что такое возможно.

Я посмотрела на Губку Боба, и мой желудок сжался так сильно, что меня чуть не стошнило. Та самая дочь, которую я заблокировала в своем сознании. Если ее жизнь с ним была похожа на мою, если ее толкали, пихали и щипали, загоняли в угол, если ее мышцы дрожали, то да, да, конечно, она могла такое сделать. Однажды вечером, когда матери и брата не было дома, мой отец пришел пьяный и сделал со мной то, что делают сексуальные насильники, а по совместительству отцы. К счастью, мой разум почти ничего из этого не запомнил, но позже той ночью, уже после того, как мой отец стал выводить храпом свою бухую песню, я пошла на кухню и взяла в ящике самый большой нож – то, что я представляла себе как поварской нож. Я пробралась в спальню отца и, рыдая, зажала деревянную рукоятку между двумя кулаками прямо над его грудью. Я так сильно плакала, что едва могла видеть что-то перед собой, мое внимание переключалось между ним и картиной Крита над его кроватью. Я не могла этого сделать: если я промахнусь, если я только раню его и разбужу, то он меня убьет. Одно только это меня и остановило. Вспоминая тот случай сейчас, я могу сказать, что тот нож едва бы смог зарезать курицу.

Итак, дочь. Возможно, ночью, в постели, когда ее глаза едва привыкли к темноте, она продумывала, как возьмет оружие из сейфа в подвале. Какая-то извращенная часть моей личности посчитала ее храброй, если она сделала это, если она действительно смогла противостоять всему ужасу и покончила с ним, как я бы не смогла. Я не думала о том, что одно из тел должно было принадлежать ее матери или брату. Я думала только об отце и об огромном облегчении дочери, о том, как она впервые за много лет вдохнула полной грудью, как свежий воздух проник в ее легкие, и ее самые дальние бронхиолы раскрылись, словно оживающее дерево.

Но я не могла рассказать ничего из этого Майку. О годах, что отец провел в моей спальне, о его тепле: я еще сама не достала это из своего внутреннего эмоционального контейнера. Я запечатала эти воспоминания давным-давно. И будь я проклята, если они когда-нибудь всплывут.

– Я не думаю, что это сделала дочь, – сказала я. – Женщины отравляют. Оружие применяют мужчины.

Майк кивнул в ответ на мою чушь, произнесенную уверенным тоном.

Когда я вспоминаю, как мы там обсуждали все эти сценарии, я вижу двух детей, напуганных принципом бритвы Оккама. Неужели кто-то из нас на самом деле верил, что эта женщина или кто-либо из ее детей убил свою семью? В тот момент, мне кажется, поверить в эту гипотезу было возможно, но на самом деле гораздо проще было свалить вину на почти незнакомых людей, чем на члена нашей собственной семьи.