Лиза Марклунд – Последняя воля Нобеля (страница 52)
Кошечка, которая уже успела улечься на полотенце и раскрыть журнал, снова села.
— Я из Америки, — ответила она. — Из лучшей страны мира. Она лучше, чем Испания или Англия.
Она снова улеглась и демонстративно прикрылась журналом.
Обычно это срабатывало. Высокомерные европейцы терпеть не могут этих выскочек американцев.
Но сопляк не отставал.
— Но почему тогда вы там не живете?
Кошечка закрыла журнал. Он ее достал — этот бледный, веснушчатый, рыжий и, наверное, глупый, как и все они.
— Знаешь что? — сказала она, вставая и поднимая с земли полотенце. — Это хорошая идея, спасибо тебе большое.
Она улыбнулась мальчишке и направилась к выходу, расположенному дальше всего от ее апартаментов. Не стоит показывать всем у этого бассейна, где ты живешь.
— Что у вас с ногой?! — крикнул ей вслед надоедливый английский сопляк, но она сделала вид, что не слышит.
В квартирке было светло и прохладно. Она повесила полотенце (естественно, белое) сушиться в ванной, а журнал положила первой страницей вверх в плетеную корзину, стоявшую возле застланного льняным покрывалом дивана. Сырой и прохладный купальный костюм приятно холодил живот. Она не носила бикини. Слишком заметным был большой шрам на груди. Такие детали люди обычно хорошо запоминают. В тех случаях, когда ее спрашивали, откуда этот рубец, она говорила, что в детстве перенесла операцию на сердце. Хотя, если подумать, то она могла бы в таких случаях говорить и правду, потому что тем, кто спрашивал, жить обычно оставалось недолго. Несчастный случай на производстве: меня ранили, но это было так давно, что все происшествие уже забыто и надежно похоронено.
Кошечка прошла в спальню, включила компьютер, постелила новое полотенце на кресло, чтобы оно не промокло, и села. Войдя на сайт «Счастливых домохозяек», она поискала сообщение своего агента.
Да, ей пришло новое сообщение.
Письмо было отправлено в девять часов тринадцать минут по центрально-европейскому времени, в том же часовом поясе. Иначе говоря, двадцать минут назад.
Кошечка прочла сообщение трижды.
Потом она выключила компьютер, выдвинула ящик стола и достала оттуда маленькую отвертку. Она отвинтила основание компьютера и извлекла из него жесткий диск. Он был серого цвета, а формой и размером напоминал сигаретную пачку. Теперь осталась одна только оперативная память. Вся содержащаяся в ней информация автоматически стиралась при каждом выключении компьютера. Взяв с собой жесткий диск, Кошечка пошла в ванную. Она сняла купальник и переоделась в темные джинсы и синюю футболку. Мокрые волосы связала в хвост, а темные очки повесила на горловину футболки.
Она давно это подозревала: ее агент никчемный тупой идиот.
Кошечка бросила жесткий диск в сумку и взяла со стола в прихожей ключи от машины. Сейчас ей было наплевать на отпечатки пальцев. На этой сцене она больше не появится.
Она закрыла дверь и пошла к выходу, не оглянувшись. Она никогда не оглядывалась. Думать надо о будущем, о будущих вехах и зарубках.
Анника проснулась от слепящих лучей солнца, падавших ей прямо в глаза. Она вспотела так, что волосы влажными прядями липли к шее и спине. С минуту Анника лежала, не открывая глаз и прислушиваясь к звукам в доме. Где-то работало радио — обычный треп по П-1, сопровождавшийся шуршанием газет. Где-то шумели дети — кажется, ее дети.
Надо вставать.
Надо встать и собраться.
Надо поехать в ИКЕА и купить жалюзи.
Сделав неимоверное усилие, она сползла с кровати и пошла в ванную. Внизу насвистывал Томас. Фальшивая мелодия ужасно резала слух.
Впереди выходные. Провести их им придется вместе — без надежды спрятаться на работе.
Она натянула джинсы, рубашку с капюшоном и спустилась на кухню.
— С добрым утром, — сказал Томас, не отрываясь от газеты. — Кофе в кофейнике.
Анника подошла к столу и налила себе кружку.
— Не знаю, как быть с Вильгельмом Гопкинсом, сказала она. — Если он не прекратит пользоваться моим участком, как своей песочницей, то я сделаю какую-нибудь глупость.
— Так, значит, теперь это твой участок? Я думал, что мы живем здесь все вместе, — заметил Томас, перелистывая газету и по-прежнему не глядя на жену. Он был одет в спортивный костюм и кроссовки.
Анника села за стол и закрыла ладонью статью, которую читал Томас.
— Он не может и дальше пользоваться нашим садом для того, чтобы срезать дорогу к своему дому, — но закону это считается самоуправством.
Томас отодвинул газету в сторону.
— В понедельник к нам на ужин придут шесть человек — Ларссон и Альтин с женами, Крамне и Халениус, — сказал он.
— Но вкапывать на нашем участке шест только потому, что они привыкли на этом месте праздновать Иванов день, — это уже чистейшее безумие.
Томас перевернул страницу.
— Нам надо проявить понимание, — сказал он. — Это старая традиция, и до сих пор люди, живущие здесь, имели право пользоваться этим участком. Естественно, они недовольны тем, что их этого права лишили. Что ты собираешься приготовить?
— Рыбный суп, — ответила Анника, обращаясь к маячившей перед ней странице «Свенска дагбладег». Но совет продал этот участок, теперь здесь живем мы, и соседи не имеют никакого права расхаживать по нему и делать что им заблагорассудится.
Томас опустил газету, свернул ее и соблаговолил наконец взглянуть на жену.
— Живя на вилле, придется учиться дипломатии, — сказал он, вставая.
В дверях он остановился.
— Звонила мама. Она приедет после обеда. Хочет посмотреть, как мы устроились.
— Хорошо, — отозвалась Анника, глядя в дно кружки.
Да, старуха удостоверится, что это не настоящий Юрсхольм, а море видно только из одного окна спальни на втором этаже.
Томас вышел, плотно закрыв за собой дверь. Анника резко отодвинула от себя кружку, бросилась к окну и увидела, как Томас, покачивая плечами, легко выбегает из ворот на Винтервиксвеген и исчезает за зеленью. У нее снова заныло в груди. Почему он ведет себя так отчужденно?
Она вернулась к кухонному столу, собрала остатки завтрака, поставила грязную посуду в моечную машину, вытерла стол. Еще раз вытерла стол.
Надо, надо собраться. Надо что-то делать.
Она ополоснула лицо под кухонным краном, вытерлась чайным полотенцем и вышла посмотреть, что делают дети.
Они играли с машинками и совками около ямы, вырытой Вильгёльмом Гопкинсом.
— Смотри, мама, — крикнул Калле, когда она посмотрела на него, — у нас теперь есть вулкан! Он изрыгает огонь, но Человек-паук сейчас потушит его! Врум, врум…
В руке сына пластиковое ведерко превратилось в сказочного героя. Эллен схватила игрушечный самосвал и принялась подражать старшему брату: «Врум, врум, врум…»
— Не хотите немного покопать? — спросила Анника, стараясь придать хоть немного бодрости своему голосу. — Давайте посадим здесь настоящие красивые цветы.
Дети побросали игрушки и кинулись к матери, обняв ее за ноги.
— Как я тебя люблю, мамочка, — проворковала Эллен, прижавшись к ее ноге.
Анника наклонилась и сгребла детей в охапку.
— Вы у меня лучшие в мире, — прошептала она, снова чувствуя тяжесть в груди. Она принялась качать и кружить их.
Потом она поставила их на землю и прочистила горло.
— Берите лопатки, сейчас мы еще немножко покопаем.
Себе она принесла совковую лопату из подвала и повела детей к проходу в живой изгороди, сквозь которую Гопкинс въезжал на ее участок. В метре от его границы стоял, едва не упираясь бампером в границу, «мерседес» упрямого старика.
— Мы будем копать здесь, — сказала она, — а потом устроим настоящую цветочную клумбу.
Пока дети крутились у ее ног, Анника быстро вырыла трехметровую канавку, выкладывая дерн как барьер на границе участков.
— Готово, — сказала она. — Теперь можно ехать за цветами.
Дети наперегонки бросились к машине и без ссор и споров залезли на заднее сиденье. Анника заперла дом, положила ключ в стоявший на крыльце ботинок и прыгнула в машину. Они с детьми поехали в «Хортус», в Мёрбю.