Лиза Марклунд – Красная Волчица (страница 48)
Он отпустил кнопку и посмотрел на Аннику. Она поняла, что он смотрит сквозь нее, думая уже совсем о другом.
— Я не желаю больше слушать этот вздор, — сказал он. — Можешь идти.
Она встала, удивляясь, что еще не рассыпалась на куски, подхватила блокнот ничего не чувствующими руками и взглянула на далекую, словно маячившую в конце длинного туннеля, дверь.
Она собралась с силами и побрела к выходу.
Андерс Шюман смотрел на закрывшуюся за Анникой Бенгтзон дверь с чувством грызущего разочарования.
Какая жалость, что это говорит Анника — Анника, которую всегда отличала такая аккуратность и такое честолюбие. Она, кажется, совершенно утратила чувство реальности, чувство меры. Она оторвалась от действительности и предалась каким-то фантазиям о террористах в правительстве вперемежку с убитым в Эстхаммаре центристом.
Он заставил себя сесть, повернулся на крутящемся кресле так, чтобы видеть свое отражение в темном стекле, постарался рассмотреть огромное бетонное здание под русским флагом.
Что он, как шеф-редактор, должен делать в такой ситуации? Обратиться к врачам? Может быть, Анника представляет опасность для себя и окружающих?
Ему стало тесно в кресле.
Он не видел у Анники суицидальных наклонностей и склонности к насилию. Единственное, что он мог со всей определенностью утверждать, — это то, что ее статьи стали совершенно безрассудными, и это был факт, с которым ему придется считаться. На Бенгтзон надо накинуть крепкую узду — так будет лучше и для нее самой, и для руководства.
Какая жалость, снова подумалось ему. Когда-то она казалась ему способной на большее.
Дверь кабинета распахнулась, и, как всегда, без стука в него ввалился Герман Веннергрен.
— Настало время выбирать войну, которую можно выиграть, — стиснув зубы, произнес он и бросил портфель на диван для посетителей. — Не угостишь меня кофе?
Андерс Шюман наклонился вперед, нажал кнопку селектора и попросил секретаршу принести два кофе. Потом он встал, выпрямился и подошел к диванам, на одном из которых, не сняв пальто, расположился Веннергрен. Шюман лихорадочно гадал, что означает этот скоропалительный и неожиданный визит председателя совета директоров.
— Плохие вести с поля боя? — спросил он, усаживаясь на диван по другую сторону стола.
Председатель протянул руку к замку портфеля и принялся играть с ним, раздражающе щелкая металлической скобкой.
— Есть победы и есть поражения. Но могу порадовать тебя: на твоем фланге я вижу победу, Я сейчас иду с совещания в избирательной комиссии объединения издателей, где я предложил твою кандидатуру на этот пост со следующего года. Бывший председатель перестал справляться с обязанностями, и ни у кого нет сомнения, что его надо менять. Мое предложение практически не встретило возражений ни у публицистов, ни у директоров.
Веннергрен, казалось, и сам был удивлен таким исходом дела.
— Возможно, они просто были в шоке от моего предложения, — сказал он. В этот момент вошла секретарша с подносом — кофе, сливки, пряники.
— Но я так не думаю, — сказал председатель правления, схватив пряник, прежде чем секретарша успела поставить поднос на стол. — Один из них назвал тебя коллективным капиталистом. Как ты думаешь, что он имел в виду?
— Все зависит от тональности — была она позитивной или негативной, и какой смысл он сам вложил в свое высказывание, — сказал Шюман, уклонившись от прямого ответа.
Герман Веннергрен, оттопырив мизинец и округлив губы, отпил кофе из фарфоровой чашки.
— Вполне возможно, что и другая сторона собирает силы, — сказал Веннергрен, сделав маленький глоток. — Нам еще рано откупоривать шампанское и праздновать победу, но мне кажется, что через тебя, как председателя объединения газетных издателей, я смогу оказывать влияние на его деятельность. Когда ты станешь председателем, я хочу, чтобы на первом же совещании ты поднял вопрос, имеющий первостепенное значение для семьи.
Андерс Шюман удобно откинулся на спинку дивана, сохраняя нейтральное выражение лица. Тем не менее положение вещей представилось ему со всей кристальной ясностью.
Он должен стать торпедой семьи, ее тараном против внепартийности и аполитичности объединения издателей.
— Так, — произнес Шюман ровным голосом, — и что это за вопрос?
Веннергрен хрустнул карамелькой.
— Вопрос о ТВ «Скандинавия», — ответил он и стряхнул крошки с губ. — Действительно, можем ли мы впустить крупный американский капитал в наш эфир без всякого обсуждения этого вопроса?
Еще одна война, подумал Шюман. Поражение в ней неизбежно. Старик недаром сильно встревожен.
— Думаю, что этот вопрос надо всесторонне обсудить, — сказал он нерешительно, не зная, что лучше выбрать — проклятие за лоббизм и манипуляции или притвориться настоящим руководителем.
— Правильно, — сказал Веннергрен и вытер пальцы льняной салфеткой. — Сколько статей посвятила «Квельспрессен» этому вопросу?
Вместо того чтобы ответить, Андерс Шюман встал, обошел стол и вернулся на свое место.
Никогда прежде семья не оказывала на него давление, требуя, чтобы газета писала заказные статьи по вопросам, представлявшим большой экономический интерес для семьи. Шюман сразу понял, насколько чувствительным будет проникновение американцев на шведское телевидение.
— Условием сохранения уважения, которым я пользуюсь в публицистическом сообществе, является критическая и самостоятельная линия поведения в отношении семьи в любой ситуации. — Он взял со стола ручку и принялся машинально вертеть ее в руках.
— Разумеется, разумеется, — сказал Герман Веннергрен, встал с дивана, застегнул пальто и взял портфель. — Самостоятельная линия поведения, это ясно, конечно, конечно. Но ты же не глупец, Шюман. Ты прекрасно знаешь, на кого работаешь, не правда ли?
— Я работаю на журналистику, — продолжил Андерс Шюман, чувствуя, как его охватывает негодование. — На истину и демократию.
Веннергрен устало вздохнул.
— Да, да, — сказал он. — Но ты же должен понимать, как высоки ставки в этой игре. Какого черта мы должны поддерживать ТВ «Скандинавия»?
— Чтобы им не заткнули рот и не лишили эфира, — без обиняков ответил Шюман.
Веннергрен еще раз вздохнул.
— Это ясно как день, — сказал он. — Но как? Мы испробовали все. Правительство неумолимо. Этот американский консорциум соответствует всем критериям допуска к цифровым передающим сетям. В следующий вторник в риксдаге будут внесены соответствующие предложения, но мы не можем рассчитывать, что отдел культуры изменит свою позицию только по — тому, что мы этого хотим.
— Так скоро? — удивился Шюман. — Должно быть, на вас очень сильно давят.
— Все было ясно уже на предварительных слушаниях, но ты же знаешь, какова у нас государственный советник Бьёрнлунд. Она вообще не любит работать. Мы посмотрели выполнение заказа в типографии риксдага — ничего не напечатано.
Шюман бросил взгляд на свой письменный стол. В углу последнего финансового отчета он заметил слова, которые записал, думая, как тяжело ему теперь будет с Анникой Бенгтзон.
Карина Бьёрнлунд, невеста террориста Рагнвалъда, взорвала самолет на базе Ф-21???
Он смотрел на написанную им фразу, и ему становилось еще тяжелее.
Какая ситуация сложится в недалеком будущем в Швеции со средствами массовой информации?
Хочет ли он сам, чтобы шведские СМИ управлялись ответственными и серьезными владельцами с давними традициями, умеющими отстаивать демократию и свободу слова? Или он хочет, чтобы они задохнулись в пропитанной жаждой наживы атмосфере индустрии развлечений? Может ли он преднамеренно поставить под сомнение репутацию «Квельспрессен», «Моргонтиднинген», радиостанций и телевизионных каналов только ради какой-то немой и стереотипной этики в отношении собственников? Этики, которая требует только одного — чтобы он подавлял, подавлял, неважно какой ценой?
И наконец: готов ли он пожертвовать своей карьерой?
Андерс Шюман взял со стола финансовый отчет со своими каракулями и посмотрел в глаза председателю правления.
— Есть одна вещь, — сказал он. — Карина Бьёрнлунд отдаст все на свете, чтобы это никогда не было опубликовано.
Герман Веннергрен заинтересованно вскинул брови.
Зимняя слякоть летела в лицо Аннике с издевательским безразличием, душила, заставляя сдерживать дыхание. Раздвижные двери автоматически закрылись за ее спиной. Шипение дверей смешалось со скрежетом льдинок в механизме. Чтобы заслониться от яркого света неоновой вывески издательства, Анника закрыла глаза ладонями. Перед ней тянулась улица, развертывался мир — массивный и непробиваемый, она чувствовала, что теряет равновесие, центр тяжести стремительно сместился в живот, потом ниже колен. Как ей сделать хотя бы первый шаг? Как она доберется до дому?
Где-то в закоулках сознания снова зазвучал ангельский хор, без слов, только мелодия, пришедшая откуда-то из космической пустоты.
Как могла она допустить такую ошибку? Она что, и в самом деле сошла с ума? Что происходит с ее головой? Откуда взялись эти глухие шоры? Неужели произошло то, что никогда, ни при каких условиях не должно было произойти?