Лиза Марклунд – Дурная кровь (страница 3)

– Все так, – согласилась Анника. – Но убитый бродяга числился владельцем испанских фирм Норы Лерберг. На месте убийства в Наке полиция обнаружила детский рисунок, выполненный примерно такими же мелками, какие нашли у детей Лерберга. И насилие было из той же серии. Это, конечно, не доказательства, но вряд ли случайность. Оба события, скорее всего, связаны.

– Улики против Берглунда слабые, – сделала вывод Берит. – Интересно будет посмотреть, удастся ли им добиться его осуждения.

– Ты видела пожелания Патрика в семи крестах? – спросила Анника.

Предварительный заголовок во внутренней сети газеты кричал:

«ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ ДРОВОСЕКА – он подрабатывал палачом»

Анника снова открыла версию с семью крестами. Там хватало других новостей, запланированных на этот вечер. Приближался Национальный день Швеции, и как следствие возник вопрос, сможет ли принцесса Мадлен добраться домой через Атлантику и принять участие в праздничных мероприятиях в Скансене вместе с королевской семьей. И все под заголовком «МАДЛЕН ИЗМЕНЯЕТ ШВЕДСКОМУ НАРОДУ», словно вся нация сидела, затаив дыхание, в ожидании, что младшее королевское чадо покинет свою квартиру на Манхэттене и натянет на себя не слишком идущий ему национальный костюм. Также предполагалось, что некая спортивная звезда выскажется о возможном допинговом скандале, прогнозировалась страшная жара, и, судя по последним опросам общественного мнения, правительство могло проиграть в результате осенних выборов в риксдаг.

– Анника, ты не возьмешь на себя природный катаклизм? – навис над ней Патрик.

Она бросила взгляд на дисплей мобильного телефона.

– Мне очень жаль, но я должна спешить на встречу с прокурором.

Шеф новостей театрально застонал и повернулся на каблуках, он очень хорошо знал, что ее освободили от работы с новостями, но кто она такая, чтобы упрекать его за такую попытку?

Андерс Шюман окинул взглядом редакцию, стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение в животе. За стеклянной стеной у стола выпускающего редактора новостей Патрик Нильссон разговаривал по двум мобильным телефонам одновременно, Хёландер бойко печатал следующую статью о принцессе Мадлен, Анника Бенгтзон шла к выходу с сумкой на плече, вентиляторы компьютеров заставляли воздух дрожать.

Сценарий был ему до боли знаком и одновременно неописуемо чужд, и скоро все должно было закончиться.

Он снова тяжело откинулся на спинку кресла, потянулся за бумагой, лежавшей сверху на ближайшей к нему стопке ей подобных, – за протоколом пятничной встречи правления. Она произошла 29 мая, и эта дата могла войти в историю. День, когда начало конца стало фактом. Эра Гутенберга закончилось, печатное слово полностью исчерпало себя.

Он поднялся и встал так близко к стене, что стекло сразу же запотело от его дыхания, а какой еще у него оставался выход?

Почти сто лет шведская журналистика активно поддерживала провозглашенный социал-демократами принцип построения в Швеции «общества всеобщего благосостояния», осуществляя обратную связь между властью и гражданами, в ту пору, когда для одних наступали черные дни, туго приходилось и другим. Однако исследователи средств массовой информации еще двадцать лет назад утверждали, что «1990 год можно рассматривать в качестве конца целой эпохи, как для национального государства благоденствия, так и для его журналистики».

В результате большая часть его карьеры, четверть столетия, пришлась на смутные времена.

Хотя о чем тут горевать, он ведь не мог построить «шведский социализм» собственноручно.

Подчиняясь неведомому импульсу, Шюман развернулся, подошел к книжной полке и извлек из нее книгу Яна Экекранца и Тома Олссона «Редактируемая журналистика», а потом прочитал подчеркнутые строчки в предисловии, хотя и знал их наизусть.

«…Повествовательная и информационная журналистика все больше подменялась абстрактными описаниями ситуаций, где их авторы сами часто выступают в роли невидимых источников. Для сегодняшней журналистики характерна тенденция превращать беды общества в информационные проблемы, а публичный разговор в ток-шоу и информационно-развлекательную программу. Все большее пространство отвоевывает себе откровенно коммерческая журналистика, а также журналистика, представляющая интересы отдельных сторон. Традиционные журналистские идеалы (отражать то, что фактически происходит, исследовать и критиковать власть, действовать в качестве канала связи между ней и теми, кем она управляет) становятся контрпродуктивными…»

Он захлопнул книгу и прикрыл глаза.

«Мы проживаем нашу жизнь так, как проживаем наши дни», – значилось на его счете за завтрак в отеле в Осло, где осенью он был на семинаре вместе с семейством владельцев газеты, и эти слова, казалось, ударили ему прямо в солнечное сплетение. Он до сих пор помнил ту свою реакцию. Как он проживал свои дни? И свою жизнь? Подобно тому дню в Норвегии, в лишенном окон конференц-зале, где обсуждались новые тенденции в работе средств массовой информации, или тому, когда в завтрашнем номере основные надежды возлагались на невоспитанных женщин, писавших оскорбления друг о друге в социальных медиа, которые никто не читал?

Он сел в свое кресло снова, колени болели, потрогал горы бумаг у себя на письменном столе.

Он никогда не жаловался на нехватку времени, а теперь вдруг внезапно выяснилось, что его почти совсем не осталось.

Пожалуй, ему следовало создать собственную фирму, построить дом, обзавестись детьми, сделать нечто фундаментальное. Но сейчас он не занимался ничем подобным, все его нынешние деяния касались настоящего, а не будущего, он тратил свою профессиональную жизнь на то, чтобы понять общество, в котором сам жил, сделать его лучше, справедливее. То, чем он мог запомниться другим, так это своей ролью в средствах массовой информации. Он знал, что ничего иного не сможет оставить после себя.

Шюман окинул взглядом редакцию. Как он справился с этим?

Все годы, проведенные в газете, он работал над ее развитием, готовил себе помощников для всех позиций, необходимых для удержания своего детища на плаву. Но ведь не только отрасль постоянно менялась, сама жизнь вокруг преображалась, и ему приходилось вести свое судно вперед инстинктивно, без карт, лавируя между мелями и подводными минами. Ему удалось превратить ряд сотрудников в ключевые фигуры своей организации, это касалось новостей, спорта, развлечений, интернет-версии, культуры и телевидения, и теперь они сами определяли свою работу на новом медийном пейзаже, а он гордился ими и самим собой и, конечно, своей способностью предвидения.

Однако ему не удалось реконструировать себя, во всяком случае, в той мере, в какой требовалось. При всех его достоинствах, он не успел сделать это. Дни оказались слишком короткими и пролетали чересчур быстро, а сейчас уже слишком поздно.

Времени имелось в избытке, пока внезапно не оказалось, что оно подошло к концу.

Объективной информационной новостной журналистике с присущими ей специальными расследованиями в том виде, в каком все они, нынешние творцы, знали ее, скоро предстояло стать коротким абзацем в истории человечества, и он лично стоял у руля, когда они неслись прямо в преисподнюю.

Утренний дождь принес облечение и до блеска отмыл дороги и панели. Затем облака должны были удалиться в северном направлении, а после полудня в Свеаланде ожидалась средиземноморская жара. Анника уже чувствовала, как ее кожа становилась липкой от пота. Машины тащились по улицам, словно в замедленном кино, она игнорировала автобусы и быстро шла по тротуарам, так получалось быстрее.

Она миновала парк Роламсхов и вошла в лабиринт Кунгсхольмена, где любую улицу или переулок сумела бы найти с закрытыми глазами. Она могла просто идти, идти и идти, и внезапно оказаться в каком-то месте, даже не представляя, как там очутилась. Дома доверительно наклонялись к ней и шептали слова приветствия, мостовые еще помнили ее. В этот квартал она попала, когда приехала в Стокгольм, в старомодную квартиру в доме на Агнегатан с только холодной водой в кране и ванной в подвале. Здесь она жила с Томасом в шикарных апартаментах с окнами на Хантверкаргатан, когда дети были маленькими, здесь состоялась их свадьба, и здесь она поселилась в трехкомнатной квартире, когда их с Томасом семейная жизнь закончилась.

Здесь же работала Жозефина Лильеберг, здесь она умерла.

Анника миновала Хантверкаргатан, и Крунуберг возник перед ней позади пожарной части со своими тропинками, газонами и лиственными деревьями, чей зеленый наряд еще не успел приобрести по-настоящему летний оттенок. В парке рядом с Крунубергсгатан было много народу. Мамаши с детьми, но также и несколько отцов, смех и веселые крики, звучавшие со всех сторон, задели Аннику за живое, воспоминания о прошлом нахлынули на нее. Она миновала песочницы, игровые комплексы и горки, начала подниматься на вершину холма.

Преступление в отношении Жозефины назвали «Сексуальным убийством на кладбище», но это описание не соответствовало истине.

Ее действительно нашли в старом еврейском некрополе, в конце XVIII века находившемся за городской чертой, но сегодня являвшемся частью одного из больших столичных парков. Но убили не на сексуальной почве. Жозефину задушил собственный парень.