Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 10)
– С ними! Заждались его небось в Париже, а он тут сидит. Подозрительно.
– Может, не пускают?
– Вроде не просился. Узнаю! Живет замкнуто. Помешан на работе. Это все согласно говорят. Еще ты, товарищ Лисица, просил узнать про этого Демина. – Репа потыкал вилкой в оставшиеся макаронины. – Так вот, его весь день замечали то тут, то там. Но никого, кто видел бы его все время. Я с ним перемолвился. Говорит, «дела требовали присутствия». Вроде и не брешет. Так-то он чисто кроет, но чую, есть подковырка.
Во время опроса Демин не сказал ничего особо интересного, то и дело сбивался на показатели, разнарядки. Но одна вещь все же была. Когда его спросили об отношениях Кулагина с коллективом, то завсбытом вроде бы невзначай заметил:
– Директор, покойный, любил подчеркнуть, что во французском Грасе не обучался, однако же сумел поставить дело. Наш главный парфюмер Август Бакро злился, намек в его адрес. Но никакой компрометации! Без выяснений на глазах коллектива. Мелочь! Посчитал долгом сказать.
Я хлебнул чаю. Репа продолжал:
– Ну и Зина эта… Но не того она замеса, чтобы лезть в дела, у нее вроде на личном фронте устроилось.
– А жадность? – спросил я. – Допустим, предложили деньги.
– Трусливая она, типичная барышня. Он ей шляпки, манто, а она и рада.
– Соглашусь, но ее мутную историю с перманентом или чем там нужно проверить.
– Что это ты делаешь, товарищ Лисица, а, Егор? – заинтересовался вдруг Репа.
– Неважно. – Зажав нос, я тщился распробовать пирожок, – испытывал тут одну штуку. Ощутить вкус без запаха.
Репа покосился здоровым глазом, но ничего не сказал. Вместо этого завел про другое.
– Товарищи в МУРе недовольны очень, что тебя поставили наравне с ними на это дело. Ты ж, говорят, салага, да еще с провинции. Уж не пыли. Я говорю как есть. Чтоб ты знал. И ведь правы они, нет? Их начальство ох, песочит! Пустили тебя… козла, – он проглотил слово, зажевав хлебом, – в огород!
Я пожал плечами. Отлично понимая, что мое участие в следствии не более чем каприз красивой, властной женщины, привыкшей потакать своим желаниям, уходить в сторону я все же не собирался.
– А если ей, – он произносил Ей, – не угодишь? Полине этой.
– Бросьте, Вася.
– Да что же, что она жена того самого и сама большой начальник, а все ж женский пол! Известно, что на уме – блажь да выдумки.
– Поедем лучше в институт. – Я поднялся. – Тело уже в морге, нужно заняться. А то и впрямь не угожу.
Репа насупился, но продолжать не стал.
14. Орудие преступления
Покойный директор фабрики Кулагин, со слов тех, кто его знал, и исходя из того, что я успел домыслить, представлялся типом нового «красного» барина. Костюмы, я провел щеточкой по внутреннему шву его пиджака, из английской шерсти, но обувь – «Скороход». Тип личности: общительный, энергичный. Гордец. Не терпел чужого мнения. Вспыльчив. Авторитарен. При этом, Репа обмолвился, в дела рабочих вникал вполне душевно, к примеру, устроил детский сад… В карманах пиджака обнаружились хороший портсигар, папиросы в нем совпадали с окурками в кабинете, потрепанные визитные карточки и сложенная программа эстрадного концерта. На ней неразборчиво нацарапаны буквы и цифры. Мне казалось, что чего-то недостает. Однако, еще раз проверив опись, убедился: все на месте. Бумаги, изъятые из фабричного кабинета Кулагина, в основном деловые. Среди личных нашлось несколько полезных для следствия писем. Мне же не терпелось заняться теми бумагами, которые спалили в ведерке. Их была порядочная стопка. Прочтение сожженных документов представляет значительную трудность. И все же это возможно. Любопытнейшая область криминалистики! До этого я уже исследовал методы работы с намокшими бумагами. Мусорная корзина была небольшой и узкой, кислород туда почти не поступал, вот бумаги и не сгорели дотла, а лишь обуглились, хоть и основательно. Почернели, свернулись. Если записи отпечатаны на пишмашинке или, допустим, сделаны графитным карандашом, восстановить можно. Но хрупкие листы не поддавались, крошились на мелкие части. Что же, используем вечного противника огня – воду. Закрепив лист на стеклянной пластине, я осторожно опрыскал его из пульверизатора процентным раствором глицерина в воде. Кое-какие бумаги пришлось разделять скальпелем на несколько крупных частей. В общем, провозился я порядочно! Сам прокоптился, как каплун на вертеле, а толку – пшик! Бумаги оказались, насколько я мог судить, обычными накладными на товар. Однако у меня оставался важнейший из «немых свидетелей». Самый значимый. Тело покойника Кулагина. Некоторое время он, по всей видимости, был в сознании. Потом наступило психомоторное возбуждение и случились судороги, о чем говорили сброшенные бумаги и разбитый стакан. После, довольно быстро, он потерял сознание, свидетельство тому гематома на лобной кости. Затем остановка сердца и удушье. Яд.
Число ядовитых веществ очень велико. За несколько лет в ростовской милиции я поднаторел в ядах, которые использует обыватель. Чаще всего приходилось сталкиваться с отравлением спиртом и его суррогатами, несколько реже – серной, уксусной, карболовой кислотой, морфием. Необычайно «популярен» мышьяк. Безвкусен, признаки отравления сходны с симптомами холеры, да и достать его легко. В аптеке либо как средство против крыс на рынке. А до громкого дела отравительницы Мари Лафарж его и в теле жертв не могли обнаружить. Легкомысленные и в жизни, и в смерти французы называли мышьяк poudre de succession («порошок или пудра наследования»). Томас Нил Крим, отравитель-тихоня, погубивший множество женщин, убивал своих жертв стрихнином… Сосредоточившись на теле Кулагина, я осмотрел кожные покровы в нижней части шеи, на пояснице и полость рта – она была неестественно алой, как кусок сырой говядины. Даже через смесь формалина, спирта и дезинфекции тело, которое подготовили ко вскрытию, слабо, но отчетливо отдавало парфюмерией, ароматом почти кондитерским. При доле воображения его можно было принять за миндаль. Хотя некоторые считают, что синильная кислота и ее соединение – цианид – пахнет миндалем, я бы с этим не согласился. В миндале действительно есть ничтожный процент синильной кислоты. Но мне запах этого вещества всегда напоминал скорее приторно душную ноту морилки для клопов. В малых дозах действие кислоты не опасно, и ее альдегид используют при создании душистых веществ в косметической промышленности. Как кстати. Итак, Кулагин очевидно отравлен кислотой. Я вернулся к предметам, изъятым из кабинета директора. Среди прочего была коробка с конфетами. Начинка с марципаном. Подходит, замаскировать запах. Понятная логическая цепочка миндаль – марципан. Однако конфеты оказались абсолютно чисты. Съел только одну, ту самую? Но как убийца смог предугадать это? Если не конфеты, то коньяк? Анализ выявил, что коньяк был только в одном стакане. И если яд был в нем, то дела совсем плохи. Реактив для выявления – раствор железного купороса – дает образец, окрашенный в темно-синий цвет, от того кислота и зовется синильной. Загвоздка в том, что вещество именно в коньяке таким способом определить крайне сложно. В нем уже есть дубильные вещества, и окрашивание реактива будет интенсивно черным. Тем не менее я проверил и бутылку с коньяком, и стакан. Пусто. Мало того! Яд не обнаружился и в желудке. Я сделал тесты дважды, и все же – нет. Этого не могло быть, но это было. Мистика! Чтобы встряхнуться, я поднялся, потянул на себя деревянную раму окна – впустил сырой уличный воздух. Открыл дверь, придавив бумаги на столе тяжелым расчерченным пособием бедренной кости, чтобы не разлетелись от сквозняка.
Яд – это вещество, поступающее в организм извне… Извне. Но как? На свет, растрепанным крупным белым мотыльком, заглянул наш профессор. Выслушал меня, не торопясь прикрыл дверь и заметил:
– Яды – хитрая штука! С ними не всегда можно быть уверенным. Кстати, мне звонили! Расспрашивали о вас. Дал вам, – он задумчиво огладил бороду, – вполне, вполне… характеристику.
Я заикнулся о том, что благодарен и знаю, зачем и кто звонил. Но он, жестом останавливая меня, продолжил о ядах:
– Люди любят неверно цитировать Парацельса. С его
Вместе со мной профессор еще раз сделал пробу. И, убедившись в моей правоте, развел руками:
– Нету, голубчик. Ни следа. Что будете делать? – Он разглядывал отчет с результатами проб с любопытством малыша у рождественской ели. Загадка явно привела его в восторг. Я заговорил вслух, профессор внимательно слушал.
– Жертва может получить свою дозу яда несколькими способами. Положим, если не с пищей, то посредством инъекции!
Эти слова вдруг вызвали у меня воспоминания о давней смерти. Тогда, правда, убийца ввел в кровь не яд, но действовал так же хитроумно[11]. От воспоминаний поднялась горечь желчи во рту. Пыль, стеклянная пыль в кабинете может быть раздавленной ампулой, я поспешно продолжил рассуждать вслух. И хотя в крови следов яда также нет, это как раз ни о чем не говорит! Через 4–5 часов вещество выводится из крови. Тело же Кулагина обнаружили через 10–12 часов после смерти, на что указывают показания Зины и шофера! Обыкновенно профессор считал нас всех, слушателей курсов, кем-то вроде босяков на уроках грамоты. Но здесь глянул даже с уважением. Рассуждения мои он поддержал, с азартом предложил немедленно проверить, тщательно осмотрев тело на следы инъекций. Но тут же его утащили на очередной врачебный консилиум, и, с сожалением кинув: «Занимайтесь, голубчик», он ушел. Я был рад этому. Останься он, стал бы свидетелем моего позорного провала. Как тщательно я ни осматривал тело – следа инъекций не нашел.