Лиза Гарднер – Другая дочь (страница 37)
– Работать. Завтра с утра встреча с боссом, потом свяжусь с Джаксом. День предстоит напряженный.
– А мне чем заняться? – нахмурилась Мелани.
– Не соваться домой, естественно. Расслабиться. Устроиться поудобнее и наслаждаться кофе.
– Устроиться поудобнее и наслаждаться кофе?
Мелани выгнула бровь, голос набирал обороты, щеки покраснели. Может, ему не стоило говорить так легкомысленно.
– Значит, устроиться поудобнее и наслаждаться кофе. Ну, разумеется. В последние два дня я узнала, что, вероятно, являюсь гребаным отродьем гребаного маньяка, удочеренной шайкой гребаных убийц ради сокрытия своего гребаного преступления. Безусловно, мне самое время провести безмятежный денек с чашечкой «Хуана Вальдеса». Звучит гребано восхитительно!
Дэвид откинулся на спинку стула, чувствуя, как закипает собственный нрав. Чего бы умного сказать? В конце концов он просто мужчина. Перегруженный работой, одинокий, сексуально неудовлетворенный мужчина.
– Я бы захватил тебя в офис, – холодно процедил Риггс, – но Бюро не детский сад.
От возмущения Мелани вытаращила глаза. Жилка на шее забилась. Пальцы схлопнулись в жесткие кулаки, отчаяние скрутило позвоночник мучительной судорогой.
От этой картины у Дэвида вдруг перехватило дыхание.
«Рвется в бой. Ей хочется вопить, визжать или сбежать». Шквал эмоций туманил прекрасные глаза.
Праведная Мелани. Милосердная Мелани. Идеальная дочь. Идеальная сестра. Впервые до него дошло. Все острые осколки – гнева, обид, страха – она держала в себе, потому что приемная дочь, а значит, не могла себе позволить причинять беспокойство домашним. Не могла себе позволить стать хуже Меган.
Дерьмо. Внезапно захотелось ее поцеловать. Захотелось перемахнуть пространство между ними, впиться в ее губы и впитать бушующие в ней эмоции. Буйная Мелани. Страдающая Мелани. Настоящая Мелани. Дьявол. Захотелось выложить ей все начистоту, но это стало бы самой большой ошибкой из всех.
– Хочу остаться одна, – выдохнула она.
– Заползти в свою раковину? Мило улыбаться и притворяться, будто все в порядке? – шагнул он к ней.
– Кто бы говорил, – фыркнула Мелани, вздернув подбородок.
Она старательно изображала невозмутимость, но Дэвид ясно видел, что ей не по себе. Лицо покраснело, глаза слишком блестят. «Красавица», – решил Риггс и сделал еще один шаг.
– Нет, – надломлено выпалила она, покачав головой. – Черт возьми, просто нет. Мне плевать на твою внешность и что от тебя пахнет «Олд Спайс». Плевать, что вот уже несколько месяцев не занималась сексом. Плевать, что трахнуться с тобой наверняка чертовски приятнее, чем размышлять о Расселе Ли Холмсе…
– Стало быть, ты об этом думала, – торжествующим и непростительно самодовольным тоном констатировал Дэвид.
– Конечно, думала, – мятежно сверкнула глазами Мелани. – Ты поднял меня на руки в тот проклятый вечер. Принес домой. Заставил почувствовать себя в безопасности… – голос осекся.
Тоскливо вздохнула, поманив его ближе и заставив затаить дыхание. Потом поджала губы, опомнилась и с удвоенной яростью набросилась на Риггса.
– Но это была игра, да, Дэвид? Не проявление доброты, а работа федерального агента. И ты мне солгал. Я так устала от вранья всех вокруг!
– Я работал под прикрытием. Это совсем другое.
– Все сводится к двойной морали, – неприязненно скривилась она. – Везде двойная мораль. Боже, бедная мама, – ахнула Мелани и тяжело осела в кресло.
Дэвид мысленно послал всё к черту и подошел вплотную.
Она жестко и независимо сверкнула глазами. Он обнял ее за плечи, решив, что если получит пощечину, то поделом. Но она не шелохнулась. Горестно всхлипнула, а потом сильная сдержанная Мелани Стоукс пораженчески обхватила себя руками.
О, Боже. Настолько хрупкая, что вряд ли оставит вмятину на его груди. И эти светлые шелковистые волосы, и этот тонкий аромат цитрусовых. Дэвид действительно хотел уберечь ее от опасности. Господи помоги, да он хотел стать ее героем. Усадил к себе на колени и обнял.
Мелани не заплакала. Что его совсем не удивило. Вместо этого скомкала в кулаке его рубашку и уткнулась носом в шею. Он прижался щекой к ее макушке и стиснул крепче.
– Я люблю их, – прошептала она. – Они – моя семья, и я люблю их. Неужели это так плохо?
– Нет, – проскрежетал Дэвид. – Нет.
– Они выполняли все мои желания. Играли со мной, любили меня. Ради Бога, даже бродили со мной по гаражным распродажам. Стоуксы на гаражной распродаже! Конечно, все это не могло быть ложью. Просто не могло.
– Не знаю. Не знаю.
– Мне снова девять, – прошептала она, еще крепче вцепившись в его рубашку, – я снова просыпаюсь в больнице со всеми этими трубками и иглами, торчащими из моего тела, но на этот раз нет никого, чтобы меня спасти, Дэвид. На этот раз никого нет.
– Ш-ш-ш, – баюкал он снова и снова. – Ш-ш-ш.
Она заплакала. Через минуту он чмокнул ее в макушку. Потом надолго зарылся губами в волосах, отвел прядки назад, поцеловал слезы на щеках. Поцеловал шею, лоб, уши. Что угодно, только не в губы. Он знал – они оба знали, – что нельзя целовать в губы.
Мелани повернула голову, Дэвид коснулся краешка губ, подбородка, кончика носа, ямочки на щеке.
– Еще, – прошептала она, – еще.
Вот так и пришлось сосредоточиться на шее, уткнувшись в нее носом, целуя все яростнее, словно ненасытные подростковые гормоны кружили над диваном. Он втянул в рот мочку уха и прикусил. Она вздохнула и беспокойно завозилась на коленях. Он еще разок прикусил. Она заерзала, вызвав нешуточную эрекцию, и теперь оба дышали очень тяжело.
Шея. Нежная сексуальная шея. Щеки, гладкие, как шелк. Дэвид покрыл поцелуями упрямую линию подбородка, а затем – словно магнитом притянуло – снова уголки рта. Впитывал ее горячее дыхание, ее напряжение, ее натянутое до предела нервное ожидание. Стоит одному слегка повернуться, и они сольются воедино. Ее губы с его. Жаркие манящие губы. Фантастический лакомый вкус Мелани Стоукс.
Трепещущее тело… Боже, она рвала его на части.
Медленно, очень медленно Дэвид отстранился. Оба вздохнули, без слов поняв друг друга.
Он – федеральный агент, расследующий дело против ее отца. Хотя пока не рассказал ей всю правду, что не есть хорошо. Пусть он не стал великим бейсболистом, о чем мечтал его отец, но все же остался мужчиной.
– Тебе лучше? – пробормотал он через минуту.
– Гораздо.
Ее бедра все еще упирались в его пах. Мелани, казалось, ничего не замечала, в отличие от Дэвида. «Одно из преимуществ быть взрослым. Можно просто держать девушку на коленях». Закрутил длинную прядь вокруг кисти. Красивые волосы. И пахнут замечательно. Вот бы погрузиться в них обеими руками и гладить до тех пор, пока она снова не начнет вздыхать.
Эрекция причиняла сильное неудобство, пришлось сменить позу.
– «Олд Спайс», – прошептала Мелани. – Мне казалось, им уже никто не пользуется.
– Мой отец пользуется, – рассеянно откликнулся Дэвид и перешел к рассмотрению изгибов крошечной ушной раковины.
– Вы с ним очень близки, да?
– Раньше были.
«У Мелани Стоукс даже ушки прелестные. Наверное, и пальцы ног тоже восхитительные».
– Раньше? – вопросительно глянула она.
– Все меняется. Само собой меняется.
– Артрит? – проницательно прищурилась Мелани. – Твой отец такой же необыкновенно общительный человек, как ты?
– Угу, я весь в него.
– Угу. И твоей матери больше нет в живых, так что некому вмешаться. Какая досада.
– Угу.
Дэвид никогда не оценивал ситуацию с этой точки зрения, но Мелани, вероятно, права.
– Расскажи о своей матери, – настойчиво попросила она. – Расскажи, каково это – расти среди людей, которые с тобой одной крови и любили тебя с самого рождения.
Дэвид не сумел ответить немедленно. Боль, пульсирующая под ее словами, мучительно сжала горло.
– Пожалуйста!
– Ну… Я многого не помню. Ты же знаешь детей. Получаешь в подарок целый мир и воспринимаешь все как должное.
– А твоя мама пекла печенье? Когда я лежала в больнице, то всегда представляла себе маму в белом фартуке, запачканном мукой и шоколадной крошкой. Непонятно почему этот образ постоянно мне являлся.
– Да, моя мама пекла печенье. Шоколадное. Овсяное. Сахарное с зеленой глазурью на праздник святого Патрика. Господи, сто лет об этом не вспоминал, – потер лоб Дэвид. – Ну, еще читала нам сказки. Заставляла убираться в своих спальнях. Даже смеялась над рассказами отца о работе. И она была очень красивая, – добавил он. – Помню, маленьким мальчиком я всегда считал, что мне досталась самая красивая мама на свете.
– Звучит замечательно.