Лиза Гамаус – Развод. Я (не) отвечу (страница 2)

– Рада познакомиться, Надежда!

Смотрю на Антона и какая-то неуловимая мелочь не то, чтобы тревожила, а скорее настораживает. Что в нём такого? Дорого одет, приехал на крутой машине, они эскортом въехали во двор, пышет здоровьем и ухоженностью, манеры, улыбка, всё в норме, но…

– Расскажи, как ты расстался с Гальпериным, старой крысой. Наверное, до сих пор бегает по клетке, ищет выход, – Герман в прекрасном настроении. Гальперин – известный и очень дорогой адвокат, работающий с налоговой. Его имя часто мелькает в разговорах Германа.

Мы в беседке, прилегающей дому. Она вся утопает в пионах, и запах стоит умопомрачительный.

Антон смеётся, видно, что он немного заискивает перед Германом, как и большинство людей, попадающих в наш дом.

После ужина, который получился очень лёгким и весёлым, не говоря уже о том, что новый повар настоящий мастер своего дела. Герман переманил его из крутого московского ресторана полгода назад. Мы опять в беседке. Лето, и не хочется находиться в помещении.

– Надин, – муж иногда называет меня на арабский манер, – Антон согласился быть донором, как тебе?

– Каким донором? Чьим донором? – я не очень понимаю, о чём он.

– Нашего первого ребёнка. Ты же, кажется, сильно тоскуешь по материнству, n'est-ce pas? (не так ли? (пер. с франц.)

Я столбенею на несколько секунд.

– Я подумал, что не против завести себе наследника от женщины, которую люблю.

Верх цинизма.

– Жаль, но сегодня у меня месячные, – встаю и ухожу к себе, не попрощавшись.

Меня всю колотит. Наливаю ванну, кидаю туда саше и погружаюсь в воду. Лепестки роз и чайное дерево. Закрываю глаза. Главное, успокоиться. И никаких таблеток.

Мы как-то сидели в Большом в партере на опере. Несмотря на то, что в такие места мы одевались довольно скромно, если это был обычный спектакль, но всё равно выделялись своим стилем и холёностью. Я ловила на себе мужские взгляды, как и женские.

Зажёгся свет. Я посмотрела вправо наискосок и увидела Диму, папиного любимого, очень талантливого ученика, тоже хирурга, который часто к нам заходил домой до случая с авторитетом. Часто, может быть, из-за меня. У нас с ним ничего не было, я просто чувствовала, что нравлюсь.

Дима сидел с девушкой в красном платье. Он меня не видел, пока мы не встали и не пошли в фойе через проход с его стороны. Постаралась, чтобы мы прошли с правой стороны.

Я не смотрела на него, когда мы проходили мимо, а он смотрел.

Это всё, что я могла себе позволить.

Слышу стук в дверь.

Но я уже успокоилась и готова к бою.

Глава 3 Джейкоб

ГЛАВА 3.

Вылезаю из ванны и иду открывать дверь. На мне халатик из тонкого хлопка, прилипший к телу, потому что я не успела вытереться.

В проёме Герман. Он тут же щиплет меня за сосок.

– Почему ты убежала? – притворяется и играет.

Я убираю его руку.

– Я не готова к встрече с донором. Всё очень неожиданно.

– Он тебе понравился?

– А мне нельзя выбрать? Приведи ещё кого-нибудь, – хлопаю я ресницами, ненавидя каждое слово, которое произношу.

– Нельзя.

– Он уехал?

– Да, но скоро опять приедет.

– Кто он такой?

– Это мой выбор.

– Ясно, – отворачиваюсь, скидываю мокрый халат и вытираюсь полотенцем.

– Красавица, – расстёгивает брюки и быстро от них освобождается, – стой! – подходит сзади, – когда будешь с ним трахаться, представляй, что это я, обещаешь?

– А потом он не предъявит свои права на ребёнка?

– Шутишь?

Герман прижимает меня к себе. Я позволяю ему делать то, что он хочет. Вопросы я задам позже.

ЭКО в нашем случае бессмысленно, инфертильность Германа доказана, но он отказался и от инсеминации. Герман выбрал самый унизительный для меня способ – физический контакт с чужим мужиком. Извращенец. И ведь знает, что он у меня не только первый, но и единственный. Предвкушает мои страдания, сволочь. Как бы не только ему одному страдать от мук бесплодия. «Вот тебе, Надежда, мой ответ. Я делаю всё, что ты просишь», – говорят его наглые глаза.

Не всё можно купить, увы! Герману эта максима очень трудно даётся. Не бог, а человек, как жаль!

Я уже чуть ли не пожалела, что подняла этот вопрос. Хотя, если бы он не хотел наследника, ему было бы пофиг, о чём я там верещу.

Он отказался от инсеминации, потому что не верит ни врачебной тайне, ни врачам вообще.

Так кто такой Антон? Спрашивать тоже ни у кого нельзя, это понятно. Делиться таким тоже. Ни одна душа не должна знать о его инфертильности. Может быть, только мать. Про Зою Фёдоровну лучше часто не вспоминать, то есть вообще не вспоминать без острой нужды. И почему он так уверен в этом Антоне?

Ладно, всему своё время. У всех семейных тайн есть срок годности.

Утром Герман ласков и приветлив. Я пью овощной смузи и ни слова не говорю о вчерашнем госте. Он уезжает в офис.

Вечером мы идём к Морозовым – обычная летние посиделки на восемь-десять человек. Правда, не всегда знаешь, кто будет среди гостей.

По большому счёту мне незачем ездить в спортзал – в доме есть всё необходимое, как и бассейн и джакузи. Любой тренер прилетит быстрее ветра в любой день, а и самый модный хореограф всегда имеется на запас – вдруг я захочу научиться новому танцу или просто потанцевать. Тоже самое касается косметологов, если только речь не идёт о какой-нибудь сложной установке или лазере.

Нахожу у себя малюсенькую папиллому на правом плече и радостно потираю руки – отличный повод прошвырнуться в город, чтобы её удалить лазером, а после салона встретиться с Вероникой, с моей однокурсницей по универу. Подругам, одноклассницам и однокурсницам вход в наш дом, можно сказать, нежелателен, как и приглашать их на наши знаменитые вечеринки я не могу. Гости должны чувствовать себя спокойно и уверенно, а то ещё затешется какая-нибудь блогерша или неописуемая образованная красотка. Зачем искать проблемы там, где их можно свести до минимума.

Я «дружу» с такими, как я, жёнами богачей нашего уровня. С ними разрешается даже ездить в путешествия, так как всё на виду и всё известно, вплоть до брэнда нижнего белья. Это безопасный круг, где нет бесконечных просьб, и никто никуда не пристраивается за твой счёт. Мы дарим друг другу подарочки, кто кого переплюнет, собираемся в двух-трёх любимых ресторанах и обсуждаем нашу сложную жизнь.

На самом деле, я не про это. Просто эта «дружба» – ещё одна обязанность или неотъемлемая составляющая жены такого человека, как мой муж. Я всё должна слушать, о чём разговаривают мои подружки, и запоминать. Каждая занимается примерно тем же самым, то есть свободным сочинительством и приукрашиванием своих идеальных семейств.

Встреча с Вероникой для меня, как глоток воздуха. И я всегда ей помогаю, что в моих силах. Но могу ли я ей довериться? Зачем? Нет, не могу, конечно. Я так просто спросила. Я обречена на одиночество, и рассчитывать в моём случае лучше на саму себя. Поэтому так медленно учусь, наступая на золотые грабли.

– Едем через три дня в отпуск всей командой, – говорит Вероника. У неё двое детей: погодки, Игорёк и Сонечка, ему семь, а дочке шесть, – нам в школу в этому году, надеюсь, что три турецкие недели пойдут на пользу, Сонька часто болела прошлой зимой, я рассказывала.

– А как Санёк? – её муж, Сашка Солнцев, тоже наш однокурсник. Они поженились ещё студентами. Он отличный семьянин и отличный дизайнер. Недавно открыл своё бюро, и всё у них нормально.

– Надоел, как старый вальс, – смеётся, – огоньку бы!

– А он так не думает про тебя?

– Он работает.

– Вы вместе?

– Ну, да. И дома и на работе. Я ему скоро резиновую маску куплю с каким-нибудь артистом голливудским, чтобы на кухне видеть другую рожу.

– Сидит такой двадцати семи летний краш у тебя на кухне, ну, скажем Джейкоб Элорди какой-нибудь, а ты ему: «Джейкоб, жги!»

– Самолёт, Канары, зелёное море! Или нет, лазурный берег, Канны, красное платье в пол, в ушах бриллианты. – мечтает Вероника.

Она знает, что я всегда могу съездить в Канны, что у меня полон гардероб разных платьев в пол, как и бриллиантовых серёг. Ей тоже этого хочется, и она в тайне мне, наверное, завидует.

Я нахожусь в двух миллиметрах от того, чтобы не разрыдаться и не рассказать ей, какую хрень мне приготовил Герман, что я не просто должна переспать с незнакомым мужиком, а может так получиться, что и не один раз, но и зачать от него ребёнка, от которого этот донор должен отказаться. Малыш никогда не будет знать своего настоящего отца, а тот, который будет им называться, ещё неизвестно, будет ли его любить, понравится ли он ему, примет ли он его. Малыш будет тянуться к нему, а Герман может это не почувствовать и ранить открытое детское сердце навсегда.

– Никакие Канны не стоят трёх недель с любимым мужем и такими прекрасными детьми, которые у вас есть, – говорю я Веронике то, что действительно чувствую, но она не ценит мою искренность.