Лиза Ангер – Потайная комната (страница 2)

Причиной смерти отца указали застойную сердечную недостаточность. Я заметила лёгкий синеватый оттенок на его губах. Ему было семьдесят пять, и, насколько мне было известно, у него не было проблем с сердцем, да и вообще каких-либо проблем со здоровьем. Признаюсь, у меня возникло смутное подозрение. Что-то казалось неправильным, неестественным. Как у следователя, у меня глаз намётан на такие вещи.

Я попросила врача, которая пришла зафиксировать время смерти, дать мне больше информации.

— Хм, — задумалась она, просмотрев карту. — Симптомы соответствуют отравлению. Я должна сообщить об этом. Судмедэксперт назначит вскрытие.

— Отравление? — бессмысленно переспросила я.

— Это мог быть несчастный случай, — предположила врач. — Он что-то съел, случайно подвергся воздействию чего-то…

У меня в голове всё перемешалось. Мой отец умер. Он был… отравлен? Может, случайно. А может, и нет? Обычно мой мозг следователя включился бы на полную мощность, но в тот миг я вдруг ощутила себя маленькой девочкой, которая только что потеряла папу. Глубокая, беспомощная печаль оказалась единственным, что я могла себе позволить.

Пока я сидела, переживая утрату и пытаясь осознать эту странную информацию, медсестра положила руку мне на плечо и протянула листок бумаги с перечнем шагов, которые нужно предпринять дальше.

Я выбрала наугад распорядителя похорон. Несколько часов спустя двое мужчин пришли забрать тело отца. Это был уже не он, а лишь его оболочка. И всё же я плакала по отцу: уродливо, глупо, безудержно, с той страстью, которой я не испытывала к нему при его жизни. Я оплакивала конец чего-то — жизни, надежды, других возможностей.

Этот бизнес, связанный со смертью, работает как часы — очень эффективно. Они знают, что делать с телом, скажу я вам. Однако бумажная волокита просто ошеломляет. Но эти люди, привыкшие успокаивать шокированных родственников и помогать им пройти все этапы, относятся к делу с наработанным терпением.

Я быстро вникала в тему. Выучила терминологию, порядок действий, узнала, что нужно заполнить и как это оформить, а затем отправить по электронной почте или через FedEx². Заказала копии свидетельства о смерти (мне сказали подождать: судмедэксперт должен был утвердить причину смерти).

Именно тогда я вспомнила о женщине, которая ответила на телефон моего отца.

— Был ли с ним кто-то ещё? — спросила я медсестру хосписа Пэтти, румяную и полнотелую, с ямочками на щеках и очаровательной копной вьющихся тёмных волос.

— Была, да, — ответила она. — Рыжеволосая. Молодая. — Она сообщила это как сплетню, потому что, по сути, так оно и было.

— О?

— Она представилась подругой. Пробыла здесь недолго.

— Хм… — Я не припоминала, чтобы у моего отца были настоящие друзья. И уж точно не девушка. Он был по большей части одиночкой. Это было его кредо: «Ад — это другие люди», и всё такое. — Где телефон моего папы?

Мы с Пэтти перебрали сумку, в которой лежали те немногие вещи, с которыми он поступил: его одежда, кошелёк, ключи, те самые часы, которые он носил каждый день всю мою жизнь.

— Странно, — произнесла медсестра, когда стало ясно, что телефона нигде нет. — Я не могу его найти. Вы уверены, что у него был телефон? Я не помню, чтобы он звонил кому-то.

Ещё одно смутное подозрение.

— Я уверена, что он найдётся.

Мои мысли путались: «Кто эта рыжеволосая? Где телефон моего отца? Что вообще здесь происходит?»

Но в палате хосписа ответов не было, и стены будто начали смыкаться вокруг меня. В конце концов я забрала папины вещи и вернулась в его дом — в место, где я выросла, но не была несколько лет, точнее десятилетий.

Оказавшись дома, я позвонила маме.

— Мне жаль, дорогая, — проговорила она таким тоном, будто я рассказала ей о каком-то слегка разочаровывающем повороте событий. — Как ты?

Мама давно бросила папу. Переехала в Калифорнию со своим новым бойфрендом, который вскоре стал её мужем. Она отстранилась от моего отца, как и я. Ведь можно долго пытаться, но не бесконечно, верно?

— Когда ты разговаривала с ним в последний раз? — спросила я.

— О, — вздохнула мама. — Много лет назад. Кажется, сразу после рождения Амелии. Я позвонила ему, чтобы высказать надежду, что он будет лучшим дедушкой, чем был отцом.

— Правда?

— Разговор был не из приятных.

— Да, — согласилась я. — Иначе и быть не могло.

— Этот человек был как запертая шкатулка, — продолжила она после нескольких секунд молчания, во время которых я слышала, как на заднем фоне звучат телевизионные новости. — Я годами пыталась открыть крышку.

Возможно, там ничего и не было. Может, если бы ей это удалось, мама бы обнаружила там лишь тишину. Она не спросила, как умер мой отец, а я не стала упоминать возможное отравление, рыжеволосую женщину или пропавший телефон — всё это крутилось у меня в голове вместе с другими известными фактами о нём. Я не была уверена, что со всем этим делать.

— Мне жаль, милая, — добавила мама уже с большим сочувствием в голосе. — Я знаю, это тяжело.

Когда мы закончили разговор, меня поглотило жуткое чувство одиночества.

Папин дом (теперь фактически мой, как и всё остальное) — часть большого наследства, согласно завещанию, которое я нашла в запертом шкафу для документов, а ключ — в ящике стола. Дом стоит уединённо, на нескольких акрах земли в горах Адирондак. Мои воспоминания о жизни в этом месте одновременно и яркие, и далёкие: как родители ссорились из-за какой-то непонятной мне ерунды; как автобус забирал меня в конце длинной подъездной аллеи и отвозил в школу; как мы с друзьями смотрели MTV и курили травку в подвале…

У меня было обычное, достойное детство, но недовольство родителей друг другом — как чёрный носок в белой стирке — всё окрашивало в серый цвет.

Они жили вместе, пока я не поступила в колледж. Как только я переехала в общежитие, мама ушла от отца. Судя по всему, у неё уже много лет был роман на стороне. Моё детство закончилось, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в будущее. У меня появился богатый отчим, которого я прозвала Ричи — довольно приятный мужчина, совсем не похожий на моего папу, — и новый дом с комнатой для меня в Калифорнии. После этого я лишь изредка наведывалась в отцовский дом, и эти визиты зачастую выходили неловкими.

Сейчас, пока я делаю себе бутерброд с арахисовым маслом, за окном кухни шелестят и качаются от сильного ветра высокие деревья. Небо по-прежнему угрюмо-серое, но снег так и не пошёл. Это место — одновременно и родное, и чуждое. Здесь я в другом обличье провела свои юные годы.

В гостиной стоят старинные напольные часы, и их тиканье (неумолимое) и бой (пугающий, несмотря на свою предсказуемость) — единственные звуки в этом доме.

Пока я ем, я вдруг ловлю себя на том, что с недоумением смотрю на часы. Я помню, что их нужно заводить, чтобы они работали, а мой отец умирал в хосписе. Значит, кто-то приходил сюда, чтобы завести их?

Этот вопрос пробуждает моё любопытство.

Рыжеволосая? Его знакомая?

И это заставляет меня задуматься о пропавшем телефоне отца.

Я достаю его ноутбук из чёрного кожаного чехла и включаю.

Методом проб и ошибок я выяснила, что папин пароль почти во всех учётных записях — моё имя и дата моего рождения или какая-то их комбинация с цифрами и «специальными символами», что, на мой взгляд, в каком-то смысле трогательно. Работая следователем, я обнаружила, что большинство людей, даже такие, как мой отец, которые должны были знать лучше, используют что-то знакомое и лёгкое для запоминания. Как только вы разгадаете один из их паролей, то, скорее всего, сможете разгадать и большинство остальных. Поэтому после одной неверной попытки я ввожу комбинацию, которую он часто использует, где буква «э» в моём имени заменена на цифру «3», а в конце добавлены символы: «!», «@», «#». Компьютер оживает.

В доме нет ни одной нашей фотографии, поэтому я с удивлением смотрю на фон рабочего стола. Там я с совсем маленькой Амелией на руках — снимок, который я когда-то отправляла отцу (скорее всего, в тот период, когда ещё пыталась наладить наши отношения). Я застываю на мгновение, поражаясь тому, какой крошечной была дочь и как молодо выгляжу я. Считал ли он нас до сих пор такими? Когда мы перестаём пытаться? Когда отказываемся друг от друга?

Отбросив сентиментальность, я кликаю на приложение «Локатор» и выбираю «Устройства». А вот и мигающая синяя точка, обозначающая телефон отца, который находится в нескольких милях отсюда.

Я кликаю на местоположение, оно появляется на карте. Увеличиваю масштаб дорог и узнаю район, в котором проводила свою безрассудную юность.

Вдали от центра города расположены обширные участки частной собственности, некоторые из которых принадлежат семьям на протяжении многих поколений. Там вы найдёте трейлеры или заброшенные старые постройки, такие как амбары и фермерские дома. Когда я была подростком, этот район, эти участки, были местом, куда мы ходили тусоваться или покупать травку.

Позже я узнала от отца, что там появилось множество подпольных лабораторий по производству метамфетамина. Очевидно, в нашем городе, как и во многих маленьких сельских общинах, была серьёзная проблема с наркотиками.

Я смотрю на мигающую синюю точку, обозначающую папин телефон. Ввожу адрес из карт в Google Earth³, но, насколько я вижу, рядом с тем местом, где находится телефон, нет никаких построек. Там только лес.