Лиз Бурбо – Ариссьель. Жизнь после смерти (страница 27)

– Конечно, мои коллеги, мои партнеры. Они часто говорили мне, что я излучаю силу, власть, что мое присутствие их успокаивает. Но я думал, что они чувствуют мой решительный настрой, четкость моих намерений, мою готовность идти на риск.

– Все верно, как раз эти качества говорят о том, что глубоко внутри себя ты знал о своем внутреннем могуществе, хотя никогда не задумывался над этим так, как мы с тобой обсуждаем сейчас. И еще: помни, что эта внутренняя сила, как и любая другая сила на планете, может использоваться во зло или во благо. Такие энергии, как энергия ветра, воды, огня, могут разрушать, создавать или поддерживать жизнь в зависимости от того, кто и как их использует.

Точно так же обстоит дело и с внутренней силой человека. На вашей планете ее называют БОГОМ. Именно поэтому все живое мы также можем называть БОГОМ. И различные способы использования этой энергии – силы или могущества, называй как хочешь, – определяют, насколько различные формы жизни на Земле осознают свое божественное начало. Например, в царстве животных, растений или минералов нет ни одного живого организма, который бы имел настолько высокий уровень сознания, чтобы понимать: «Я – БОГ, у меня божественное происхождение, я обладаю властью использовать свою энергию так, как захочу». Такая возможность подарена лишь людям. Увы! До настоящего момента большая часть людей использует эту величайшую способность и власть лишь для того, чтобы творить свою жизнь сложной и несчастной.

Теперь ты понимаешь, почему тебе позволили по-настоящему узнать тех людей, с которыми ты был тесно связан во время твоего последнего земного воплощения? Чтобы помочь тебе понять, что методы, которые ты использовал в общении с ними, не привели тебя к гармоничной жизни, к которой ты больше всего стремился.

Оставляю тебя понаблюдать за различными ситуациями, в которых ты так сильно конфликтовал со своим сыном. Продолжай наблюдать и отмечать, что у тебя были хорошие, добрые намерения, но методы, которые ты использовал, не были основаны на истинном принятии. Ты поймешь, что, хотя ты всегда был смелым, решения по поводу своей личной жизни ты часто принимал, основываясь на страхах. Например, ты боялся, что твой сын не станет настоящим мужчиной, что его будут использовать, что им будут манипулировать другие люди.

Сказав это, он исчезает.

Я снова смотрю на сына.

Теперь он уже подросток. С тех пор как он выкрикнул, что ненавидит меня, он постоянно старается меня избегать. Когда я не уезжаю из дому, он обязательно куда-то уходит и возвращается лишь поздно вечером. Когда я к нему обращаюсь, он лишь что-то цедит мне сквозь зубы. Я утешаю себя тем, что подростки все такие: они стараются как можно чаще избегать разговоров со своими «предками». Это нормальная реакция, так ведут себя все подростки со своими родителями. У меня было то же самое: я был только рад, что мой отец не читает мне наставления и не упрекает. Вот исполнится Бену двадцать, тогда нам станет проще общаться.

Я наклоняюсь к нему так близко, что даже читаю его мысли: «Ну как можно, чтобы отец был таким эгоистом, таким самодовольным, чтобы не видеть переживания своего сына? К тому же из него так и прет гордыня: он даже не думает, что было бы неплохо хоть раз в жизни извиниться передо мной за все те глупости, что он отвешивает мне с раннего детства. Даже не думает, что нужно вести себя как-то иначе – хоть со мной, хоть с другими людьми. И если мы все трое страдаем в его присутствии, то кто должен измениться: мы или он? Но это невозможно, он никогда не сделает первый шаг. Прежде чем я хоть раз поговорю с ним по-настоящему, он должен извиниться передо мной за свою подлость. И у меня нет ни малейшего желания становиться, как он, бизнесменом. Ни за что! Я хочу быть художником».

Ну как такое возможно? Он считает меня подлецом, обвиняет в гордыне, и это все после того, сколько добра я сделал для него, его сестры и матери! Нет, он явно преувеличивает. Почему он не говорит о том, что я только и занимался своим отцовским долгом и делал все для его же блага? Разве я понимал, что может быть по-другому? И он ведь почти никогда со мной не разговаривал. Постой, кажется, я сейчас защищаюсь и оправдываюсь. Нужно посоветоваться с МИШАЭЛЕМ о том, как я мог поступить в той ситуации по-другому, чтобы результат был лучше. Хотя раньше я всегда знал, как себя вести. Интересно, почему сейчас я колеблюсь? Еще один риторический вопрос.

А вот еще одна сцена из жизни. Дело было где-то в середине августа. Меня три недели не было дома, и вот после долгого отсутствия я возвращаюсь. Мона сообщает, что Бен больше не живет дома: он с тремя друзьями снял квартиру и теперь будет жить там. Что? Не могу поверить своим ушам! Да ведь ему едва исполнилось восемнадцать лет! Сказать, что я потрясен, – не сказать ничего.

– Но хоть учиться-то он продолжит? – спрашиваю я у Моны.

– Нет, учиться он тоже больше не хочет. Его аргументы примерно таковы: «А что вообще дают эти дипломы? Я знаю выпускников лучших университетов, которые сегодня слоняются где попало, не могут найти себе нормальной работы».

И, словно в оправдание сына, Мона добавляет:

– Даже не знаю, почему ты рассчитывал, что он продолжит учебу. Вот ты не захотел учиться, и это не помешало тебе стать успешным, правда? Ты не можешь убедить его делать то, чего не делал сам.

– Ты со мной не сравнивай. У меня дух предпринимателя, я выпутаюсь из любой истории, у меня гениальных идей – пруд пруди. А еще я не боюсь рисковать. О нем этого не скажешь. Как он собирается жить? Как будет зарабатывать на жизнь? Я не буду оплачивать его квартиру, я и копейки ему не дам, запомни! Можете на меня не рассчитывать. Если он не хочет учиться – его проблемы. Пусть сам их и решает. Он быстро поймет, что жизнь – непростая штука. Они с Кариной слишком избалованы, привыкли жить на всем готовом… А знаешь, может, это не так уж и плохо, что он ушел из дому. Может, хоть так он научится самостоятельности? Жизнь научит! Когда ты увидишься с ним, передай ему одно: вернуться в мой дом он сможет лишь на моих условиях. И только если он пойдет учиться – на менеджера или финансиста…

Раззадорившись, я нападаю на Мону:

– Кажется, тебя не слишком огорчило его решение!

– Наоборот, мне очень тяжело. Но он утверждает, что знает, чего хочет от жизни, а еще он умеет довольствоваться малым. Меня утешает одно: я вижу, что он счастлив и воодушевлен этим новым опытом. Для меня это самое важное, хотя я совершенно не согласна с его выбором. Если бы ты видел эту конурку на улице Сен-Дени! Очень старый дом, почти развалюха: наверное, поэтому квартирка такая дешевая. И вот такая крошечная, как моя ладошка. Даже не понимаю, как они там все помещаются с друзьями, особенно как ему там после нашего огромного дома. Он работает только по выходным, но ему на жизнь хватает. Мне так кажется. Если он найдет себе постоянную работу на полный рабочий день, то даже сможет откладывать деньги на путешествия. Как бы там ни было, он все хорошенько обдумал, это его взвешенное решение и, кажется, он понимает, во что ввязался.

Меня переполняет гнев, и я отворачиваюсь от Моны.

«Пойти к нему в гости? С чего вдруг мне бы захотелось пойти к нему? Он ушел из дому, как вор, пока меня не было дома! Если он хочет видеть меня, он должен меня к себе пригласить!»

Передо мной продолжают разворачиваться сцены. Вижу, как несколько недель спустя Бен приходит домой в воскресенье к обеду. Он явно не знал, что в те выходные я остался дома, потому что, войдя в дом, он был потрясен, увидев, что я сижу в гостиной с газетой в руках, пока Мона готовит обед. Застыв от удивления на месте, он еще пытается быть вежливым и мямлит:

– А! Ты здесь? Ммм, как дела, нормально?

Я чувствую, как сильно ему неловко. Едва бросаю на него взгляд и, не отрываясь от чтения, коротко и сухо отвечаю: «Да, все отлично». Я считаю, что лучше мне ничего больше не добавлять, иначе я могу прямо сейчас потерять самообладание и выдать что-то не то. Лучше не продолжать, потому что, если я выскажу ему все, что думаю, начнется скандал. А я ведь наперед знаю, что его сестра и мать станут на его сторону. Так что я пытаюсь сосредоточиться на чтении. Но ничего не выходит. Кажется, он готов застрелить меня просто своим взглядом, прямо в затылок. Я же продолжаю делать вид, что не замечаю его присутствия в комнате.

Теперь, повторно прокручивая в памяти эту сцену, я хочу понять, что он чувствует и ощущает:

«Ну что он молчит? И это мой отец? Он ведет себя так, будто меня не существует. Он злится за то, что я принял такое решение, и лопается от желания высказать мне это прямо в лицо. Лучше бы он орал, чем вот так молчать и смотреть на меня ледяным взглядом. Ну что я ему сделал, за что он так ужасно относится ко мне с самого детства? Он постоянно ко всему придирается: я не делаю ничего стоящего, ничего ему не интересно, ничего в его глазах не допустимо. Он никогда не похвалит меня. Он никогда не замечал моих хороших оценок в школе, моих первых мест на конкурсах по рисованию и скульптуре… У меня, между прочим, есть музыкальный талант, да и руками я умею мастерить отличные вещи. Но я, видите ли, не пошел в менеджмент или финансы, как он хотел, и из-за этого он меня унижает. А если мне наплевать на деньги, то что?