Лия Вейн – Контракт с ведьмой 2. Серебряная пыль (страница 1)
Лия Вейн
Контракт с ведьмой 2. Серебряная пыль
Глава 1. Сухой гром соли
Я проснулась от того, что в доме сбился ритм.
Не от звука – от его отсутствия. Ночная тишина Башни была особого свойства: она состояла из десятка знакомых шорохов – скрип ступеней под чужими шагами, бормотание спящих за стеной, ровное гудение камня. И этот ритм я знала, как собственное дыхание.
Но сейчас в нём появилась дыра. Тихое, настойчивое шуршание, встроившееся в паузу между двумя вдохами спящего здания. Оно раздражало, как чужеродная нота в отлаженной мелодии.
На подоконнике шевелился мешочек с солью. Не просто так – будто невидимая рука водила по нему пальцами, медленно, почти ласково перебирая грубую ткань. Я замерла, прислушиваясь. Это было не нападением, а скорее наблюдением, сбором информации. Кто-то выискивал слабину в нашем ритме, проверял бдительность. И находил.
Я резко дернула карту, и свет лампы рванулся в комнату, слепя и без того воспаленные ночным бдением глаза. Тени метнулись в углы, но я уже впилась взглядом в пергамент. Схема сетки, наши пометки, прогнозы Раяна… Всё на месте. Кроме одного.
Тонкая, чуть заметная серебристая царапина, будто проведённая иглой или когтем, вела от района портов прямиком в белое, незаполненное пятно на краю карты. Солончак.
Холодок пробежал по спине. Они не просто слушали. Они оставляли визитные карточки.
– Она с вечера так, – сказала Лина, появившись в дверях. Кружка у неё была такая же, как и всегда – огромная и с отколотой ручкой. Как её терпение. – Не высохла, ни слежалась. Просто… живая.
– Соль сама не шуршит, – буркнул Раян. Он сидел за столом с привычным видом: «я не устал, просто вас всех слишком много». – Значит, кто-то её шевелит.
– Значит, нас слушают, – подытожила я, потягиваясь. – И уже не маскируются. Что ж, если уж нашёптывают – стоит прислушаться.
Шорох повторился. Короткий, как согласие. Ладно. Значит, идём туда, где слышно лучше всего.
Город сбился на чуждый ритм. Я чувствовала это кожей, ощущала на языке металлический привкус чужой воли. Вчера на базаре я увидела, как двое торговцев одновременно, словно по невидимой команде, оборвали свой спор на одной и той же ноте. Их лица на миг стали пустыми, безразличными. Как у кукол.
А дети… дети засыпали ровно в восемь. Не позже, не раньше. Не так, как это бывает в жизни – когда один уже храпит, а второй постоянно просит то воды, то сказку, то в туалет. Они закрывали глаза точно по сигналу. И на порогах их домов лежала серебристая пыль, съедающая всё лишнее, всё неправильное, всё живое.
Этот порядок был хуже хаоса. Он был немотой.
А на солончаке любая немота становилась слышна. Вода там уходила вглубь, оставляя на поверхности корку из соли и тишины. Это был идеальный резонатор. Любой шорох, любая фальшивая нота отзывалась эхом, вывернутой наизнанку. Если кто-то хотел спрятать свой след – он не пошёл бы туда. Значит, нас туда звали. Или вели.
И мы шли.
– Порт отложим, – сказала я. – Сегодня – соль.
– Втроём, – коротко кивнул Раян. – Без знамён, без фанфар.
– И без подвигов, – добавила Лина. – Просто разведка. Смотрим, слушаем, не играем в героев.
В последнее время город будто перешёл на шёпот. А потом – и вовсе замолк. Люди начали говорить короткими обрывками, словно боялись, что услышит кто-то лишний. Пошли слухи: про штрафы за слова, про суды по голосу, про детей, которые спят в порту посреди дня. Я смеялась – пока не заметила, что и сама стала говорить тише.
– Метрономы хороши для зануд, – сказала Лина, застёгивая куртку. – А жизнь – не марш. Пусть лучше с косяками, зато по-своему.
– В жизни хорошо, когда ритм держат свои, – сказал Раян. – А эти… явно не из нашей группы.
У восточной калитки стоял сержант – тот самый, что в прошлый раз чуть не проткнул мой тюк копьём. Он был из тех, кто не тратит слова зря, но, если уж скажет —не промахнётся.
– Сегодня сухо и резко, – сказал он, не глядя. – К вечеру корка на солончаке треснет. Дальше пустот не лезьте.
– Ты теперь с метеостанцией конкурируешь? – прищурилась я. – Или соль тебе лично сообщает?
Он чуть повёл плечами, будто поправляя невидимый рюкзак.
– Пальцы ломит, – буркнул. – Двадцать лет. Ни разу не соврали.
Этого хватило. Мы пошли. Мимо складов с надписями вроде «гвозди» или «бумаги», которые при обысках даже собаками не проверяют. Через сухую траву – дальше голый камень. А потом – белое. Солончак. Беззвучное море, прикидывающееся тихим. На деле – просто затаилось. Ждёт.
По дороге нас догнал обоз – три телеги, уставшие кони. На одной из телег сидела девочка с корзиной соляных фигурок. Руки в белом налёте, глаза серьёзные, как у старой торговки.
– На удачу, госпожа? – протянула она мне лодочку. Маленькую, неровную, будто её выдул ветер и забыл дорисовать.
– И как эта штука работает? – спросила я, разглядывая её.
– Лизнёшь правильную сторону – будет везти, – пожала плечами. – Не ту – рассыпется. Простая вещь.
Сказано так, словно это не магия, а способ выбрать чайную ложку. Я взяла.
Граница прошла резко, будто ножом отрезали шум города и приклеили на его место гробовую тишину. Один шаг – и мы в другом мире. Воздух стал густым, солёным на вкус и обжигающе холодным для лёгких, хотя соль под ногами пылала жаром, накопленным за день.
Здесь не было просто тишины. Здесь была Немота. С заглавной буквы. Звук рождался и умирал, не успев долететь до уха. Мои шаги тонули в белом месиве беззвучно, а следы появлялись с задержкой, будто солончак нехотя соглашался признать наше существование.
Я опустилась на корточки, сдирая кожу на коленях о жёсткую корку. Сбросила перчатку и ткнула пальцами в белую хрустящую кашу. Боль – острая, колющая – тут же впилась в подушечки пальцев. Это место не просто помнило. Оно впитывало и не отпускало. Оно было огромной солёной губкой, впитывающей звуки, воспоминания и сами души.
Мешочек у моего пояса дёрнулся и зашуршал в ответ, и этот звук прозвучал здесь кощунственно громко. Соль звала свою сестру. И та откликалась.
– Уже теплее, – пробормотала я. Раян был рядом. Он всегда оказывается рядом, когда я вдруг становлюсь серьёзной.
Из инструментов – стеклянный кругляш с водой, кусок угля, верёвка. Под стеклом трещины складывались в клетки – чёткие, будто кто-то нарочно рисовал. На северо-востоке одна клетка «мигала». Не светом – пульсацией. Ритмом.
– Лина, глянь.
– Вижу, – опустилась она рядом. – Метят. А потом будут делать круглые глаза и говорить, что оно само развалилось.
– А мы скажем, что шов – тоже структура. Просто его задача – держать, а не рвать.
Лина замерла первой, резко вздернув руку в сигнале «стоп». Её пальцы сжались в кулак, будто она уже держала в нём невидимую угрозу.
– Тихо, – её шёпот был похож на скрип снега под сапогом. – Здесь что-то есть. Дышит.
Мы застыли, вглядываясь в белую пустыню. И тогда я увидела. У колеса старой, давно брошенной арбы лежало пятно. Не тень. Не свет. Казалось, сам воздух в этом месте густел и мерцал, как плёнка на остывающем супе. Серебряная пыль. Она не лежала – она пульсировала. Медленно, лениво, как спящее чудовище.
Раян беззвучно заслонил меня плечом, его рука уже лежала на рукояти меча.
– Не тронуть? – его вопрос повис в воздухе не требованием, а подтверждением общего решения.
– Не трогать, – я выдохнула, чувствуя, как моя собственная магия болезненно отзывается на близость этой субстанции. Она была похожа на гнойник на теле мира. – Это не метка. Это радар. Сдвинешь её – и сигнал пойдёт прямо к тому, кто её поставил.
Я медленно, стараясь не спугнуть тишину, достала своё стекло-линзу. Вода внутри тут же заволновалась, покрывшись рябью. Я опустила его над пятном, и сквозь мутноватую толщу увидела не просто пыль. Увидела структуру. Тончайшие, почти невидимые нити тянулись от основной массы, уходя вглубь, под корку солончака, образуя карту невидимых путей. Они вели на юго-восток. К высохшему руслу.
– Он не просто слушает, – прошептала я, и голос мой сорвался. – Он прорастает. Как плесень.
– Значит, будем выжигать, – тихо, но чётко сказал Раян. В его тоне не было вопроса. Был приговор.
Мы не пошли. Мы поползли дальше, как тени, и каждый сантиметр пути теперь отдавался в висках напряжённым гулом. Мы нашли не след. Мы нашли нервное окончание огромного, невидимого тела. И теперь оно могло почувствовать нас в ответ.
Через сорок шагов – резкий скрип в виске. Я остановилась.
– Стой.
Впереди – лужица. Но внутри неё – та же пыль. Только теперь не лежит беспорядочно, а сплетается. Вязнет. Образует швы.
– А если её вытащить? – спросил Раян.
– Будут дырки. А по дыркам они слишком хорошо будет нас отслеживать.
– Значит, будем не выдёргивать. А перешивать.
Вот это я в нём и ценю.
Я высыпала на ладонь соль из своего мешочка. Она была тёплой и живой, в отличие от мёртвого, металлического сияния пыли Серебряного. Зола из кармана Раяна легла на неё чёрным снегом. Я смешала их пальцами, шепча заклинание-якорь – не слова, а скорее ощущение: Наше. Наше. Наше.
Смесь стала тёмно-серой и на мгновение застыла, будто прислушиваясь к ритму солончака. Потом она резко потемнела и затихла. Не просто перестала шевелиться – впитала в себя все звуки вокруг. Образовалась крошечная, но абсолютная зона тишины. Наш ответный узел был готов.