Лия Совушкина – Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона (страница 22)

— Вы раньше преподавали?

Я качаю головой:

— Нет, впервые занимаюсь этим… Честно говоря, ожидала, что будет сложнее.

Дориан осторожно наклоняет голову — и, кажется, ищет в моих словах нечто большее.

— Люминель… быстро к вам привязалась. Она любит вас, — просто и буднично, но голос его теплеет.

Молчу, не находя слов. Такой прямой похвалы я совсем не ждала. Щёки горят, и, кажется, мир на мгновение становится неустойчивым.

— Не думаю, что дело в этом, — пробую я увильнуть.

Дориан смотрел прямо мне в глаза, и в его взгляде ни капли иронии или сомнения.

— А я думаю, что вы давно стали частью её мира. Для неё это важно.

Не зная, как реагировать, я уткнулась в свои записи. В его словах сквозила почти болезненная честность. В эту минуту, в этой библиотеке между нами повисло что-то невыразимое; не слова, но так много эмоций. Раздался быстрый цокот каблуков — и на пороге возникла Мари. Её лицо, привычно мягкое, на миг стало каменным. Она задерживает взгляд на нас; не столько осуждающий, сколько нацеленный на разгадку некой тайны.

— Простите, милорд. Я не знала, что вы тут, — извинилась подруга, но голос её напоминал туго натянутую струну.

— Всё в порядке, — равнодушно ответил мужчина.

Мари не уходит. Она внимательно смотрит сначала на него, затем на меня. Между её бровей пролегла маленькая складка — не одобрение и не ревность, скорее осторожность. Мне показалось, что девушка что-то решала для себя.

Она так и не произнесла ничего, но подмигнула и скрылась за дверью библиотеки. Зардевшись от смущения, медленно понимая, как могла выглядеть со стороны наша парочка с драконом, я собрала тетради. Неловко извинившись перед Дорианом, я ушла к Люми и весь остаток дня провела с моей драгоценной ученицей. Стараясь быть как можно дальше от её отца, из-за которого моё сердце всё чаще ускоряло свой бег.

Вечером, когда за окнами густел фиолетовый сумрак, а стены дома напитывались запахами жареного мяса и полевых цветов, Дориан снова оказался рядом — ловко, будто всегда знал, где найти меня в любой час. Склонившись надо мной, произнёс так тихо, что в его голосе чувствовалась едва уловимая дрожь:

— Мисс Лили… Можно спросить?

Я подняла взгляд — и впервые увидела в его глазах не только заинтересованность, но и неуверенность. Таким он бывал редко.

— Конечно, — я попыталась улыбнуться.

— Ваши планы… — он сделал паузу, подбирая слово, будто боялся лишнего. — На будущее. Вы рассматриваете возможность остаться… здесь надолго?

Я едва не выронила книгу. В груди что-то оборвалось. Это был вопрос в лоб, откровенный, но поданный настолько осторожно, будто он сам только что осознал своё право его задать.

— Пока… не знаю. Всё зависит только от Люми, — ответила я.

— Это правильно, но… — произнёс Дориан, пристально глядя на меня, почти изучающе, но его пальцы сжали корешок книги чуть сильнее. — Я хотел бы знать, можно ли надеяться… что вы останетесь.

Это не было признанием, не было предложением — только шорохом нерешительного, первого шага. Я вдруг поняла всё то неловкое, трепетное, что пронизывало наш сегодняшний день — и моё сердце учащённо забилось. В доме сгущался вечерний полумрак, длинные тени ложились к нашим ногам. За окнами начинали загораться светлячки, и мне казалось: в этот проступающий полумраке рождается то, к чему я не хотела прикасаться словами.

Я не знала, что ответить, но внутри себя я уже сделала выбор.

Глава 27

Глава 27

Утро ворвалось в дом не светом и не запахом свежеиспечённого хлеба, а вязкой, глухой тишиной — тяжёлой, будто над поместьем нависла серая пелена. День начинался обычно с задорного топота Люми по коридору, с её смеха, отскакивающего эхом от стен, и с деловитого гомона слуг на кухне. Мне всегда нравился этот утренний шум, уютный и мирный, как одеяло детства. Но сегодня этим привычным звукам не было места — ни стуков, ни голосов, ни даже шуршания юбок по паркету. Только осторожный шелест ткани моего платья, пока я шла по холодному полу.

Я остановилась около окна. Сад за ним казался безжизненным: туман клубился на клумбах и приглушал краски, превращая их в бледные силуэты. Несколько ворон суетились на дальней липе, их голоса звучали почти сердито в этой напряжённой пустоте. Мне казалось, что дом дышит иначе — тревожно, как человек, которому что-то снится. Уловила на себе чей‑то взгляд — быстро, будто вспышка, но успела почувствовать липкий интерес со стороны невидимых глаз. В коридоре витал запах воска, но теперь он казался холодным, безжизненным.

Кухня встретила меня не теплом, а чуждой строгостью: комната будто съёжилась, стены приблизились друг к другу, а свет вручную отмеряли трещины на потолке. У стола стояла Мари, её плечи напряжённо вздёрнуты, движения — скупые, резкие, как у человека, который всеми силами старается не допустить ошибку. Тесто в её руках высоким холмом вздымалось на доске — и этот маленький островок был единственным, что оставалось привычным.

— Доброе утро, Мари, — я заставила себя говорить мягко, стараясь приободрить её улыбкой, которой сама уже не верила.

Она не ответила сразу. Только с минуту рассматривала мелкие пузырьки воздуха на срезе теста, и уголки её губ дрогнули. Но улыбка не появилась — только жёсткая, едва заметная складка между бровями.

— Доброе, — резко ответила она, но голос её прозвучал так, будто внутри застрял камень.

Воздух между нами стал острее, как разогнутые булавки. Я ненадолго задержалась у стола, наблюдая за движениями её рук — и вдруг поняла, что Мари будто защищается даже от обычного прикосновения. Я двинулась ближе, но она тут же сделала едва заметный шаг назад. Не из страха, не из злости — из осторожности, тщательности, которую раньше я за ней не замечала.

Меня кольнуло неприятное предчувствие. Всё в доме изменилось, и это «всё» неуловимо тянулось за мной — как длинная тень в пасмурный день.

И вдруг в кухню влетела Люми — по-детски неуклюже, светло, как настоящий лучик среди сгустившейся непогоды. На руках у неё трепыхался плюшевый кролик: нос у зверька был в пятнышках, длинные уши свисали, шерсть слегка спуталась — видимо, очередная попытка схватить Пятнышко закончилась отчаянным бегством под кровать.

— Пятнышко опять от меня убежал! — радостно воскликнула она, глаза её светились озорством.

Она запрыгнула на высокий табурет, болтая ногами и утыкаясь щекой в мягкое ушко кролика. Я невольно улыбнулась в ответ, но сердце у меня по‑прежнему сжималось от тяжести. Мир за окном, и этот самый дом, будто разучились быть лёгкими. Мари передвинула к ней чашку каши. Сложив губы в тонкую линию, она не обратила на меня ни взгляда, ни с полуслова. Было в её лице что‑то настороженное, почти отчуждённое — я видела такое выражение у людей, которые вспоминают былую боль.

В следующую минуту дверь мягко скрипнула — и в кухню вошёл Дориан. Всё вокруг замерло, сжалось в точку: столовые приборы в руках Мари затихли, даже ложка в руке Люми зависла посреди движения. Повисло незримое напряжение.

Он не взглянул на меня — только на Мари; взгляд прямой, строгий. Она кивнула ему коротко, с тем уважением, что обычно оставляют для церемоний, а не для ежедневных встреч.

— Мне необходимо с вами поговорить, — тихо и бесстрастно произнёс дракон.

Мари медленно вытерла руки о фартук, опустила глаза и тихо сказала

— Конечно, милорд.

Он кивнул на коридор, звякнув каблуками по плитке. Девушка пошла за ним неуверенно, плечи ещё больше ссутулились, спина будто стала хрупкой. Когда за ними захлопнулась дверь, гулко стало даже во мне — в ушах запульсировала кровь, нарушая давнюю гармонию кухонной тишины.

Я замерла посередине комнаты, судорожно сжимая руку на скатерти. Сквозь дверь проникали отголоски чужих слов. Я ловила интонации, понимая из них куда больше, чем если бы могла разобрать каждую фразу.

— Я спрашиваю ещё раз: кто начал? — Дориан говорил сдержанно, но в каждом его слове чувствовался металл.

— Милорд, я… — Мари срывалась, и в этом срыве была бессильная попытка оправдаться, взять вину на себя.

— Без оправданий, — отрезал он, словно обрубая все аргументы.

— Это… просто разговоры…

— Что именно за разговоры?

В этой паузе произошло что-то большее, чем накопившаяся досада за непослушание. Я слышала в ней подозрения, боль и желание докопаться до сути — вытрясти из Мари все ответы.

— О том, что мисс слишком много времени проводит с вами, — наконец пробормотала девушка.

— Кто вам это сказал? — голос Дориана стал ленивым и опасно мягким, как у кошки перед броском.

— Слуги, некоторые…

Молчание приобрело тяжесть грозового неба, залитого синевой.

— Вы выбрали ступить на их сторону? — ледяной, почти бесцветный шёпот.

— Нет, милорд, я… я не хотела…

— Но вы поддались сплетням, — коротко и холодно отчеканил Дориан.

— Простите, прошу вас…

В голосе Мари прозвучал сдавленный, сломанный вздох — как будто что-то невидимое сжало ей горло.

— Мне не нужны в доме те, кто судит, не понимая истины, — жёстко резюмировал мужчина.

Наступила ещё более глухая тишина.

— Мари, подумайте хорошо: вы служите дому или слухам?

Я перестала слышать подробности разговора, настолько меня поразило услышанное.

Когда дверь вновь отворилась, Мари вошла тише обычного, будто становясь собственной тенью. Её взгляд был остывшим, она прятала взгляд, но в какой-то момент скользнула им по мне. В этой короткой встрече взглядов было столько боли и стыда, что мне стало трудно дышать — будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.