Лия Росс – За порогом снежного утра (страница 9)

Едва ли оклемавшись, скинула с себя обувь и одежду, прошествовала в ванную. Бог знает, сколько времени я провела вот так – нагая, плачущая на полу душевой кабинки под струями адски горячей воды. В голове всплывали моменты из нашей с Дасти жизни.

Помню, как десять лет назад впервые взяла ее на руки щенком – тогда мне было всего тринадцать. Это был подарок от моих родителей после сложного года в школе. Я чувствовала себя чужой, словно потерянной, и Дасти стала моим лучшим другом. Она была не просто собакой, она была тем, кто спас меня от одиночества. Помню, как после школы я приходила домой уставшая и подавленная, как подростковые переживания наваливались целым грузом, и тогда Дасти подходила, клала свою голову мне на колени и смотрела на меня теплыми, светящимися глазами. Она не задавала вопросов, не давала советов, не критиковала – она просто была рядом.

Когда мне исполнилось семнадцать, наши с родителями отношения стали сильно меняться. Все рушилось, как карточный домик, а я ничего не могла сделать. Родители все чаще ругались, и ссоры становились все более жестокими и громкими. Обычные разговоры перерастали в крики, а тихие вечера в семейном кругу превращались в настоящие эмоциональные бури. Мама и папа, которых я когда-то считала идеальной парой, вдруг стали друг другу почти врагами. Они спорили о деньгах, о будущем, о том, кто виноват в разрушении их брака, и мне оставалось просто пытаться не быть лишней тенью в этих разборках.

Мама все чаще говорила о том, что хочет на родину, в Румынию, и я ее не осуждала. Она говорила об этом в отчаянии, с тоской, ведь хотела вернуться в место, где все было проще, где ее окружали родные. В конце концов, она действительно собрала вещи и уехала. Я помню тот день, как будто это было вчера: ее чемодан стоял у двери, ее глаза были полны слез, а я не могла поверить, что все это действительно происходит.

Отец решил остаться, и я тоже осталась в Штатах с ним, хотя это было нелегко. Труднее всего было маме, когда она покидала нас, хотя мы договорились, что все летние каникулы я буду проводить с ней.

Дом, в котором мы жили, перестал быть домом. Он стал холодным и пустым, словно все тепло ушло вместе с мамой. Отец не находил себе места, он пытался держаться, но я видела, как сильно он страдал. И эти переживания подкосили его здоровье. Три года назад отец ушел. Навсегда. И единственным, что меня удерживало на плаву, была Дасти.

Каждый день после колледжа я брала ее и уходила в лес. Мы гуляли подолгу, часами бродили по тропам, а я рассказывала ей обо всем, что меня тревожило. Моя молчаливая спутница, моя единственная семья.

Когда густой, жаркий пар и слезы начали душить, я выключила воду и на затекших ногах отправилась в постель. Ночью сна не было. Я просто лежала, уставившись в потолок, чувствуя тяжесть на груди. Мысли раз за разом возвращались к одному: что мне делать с прахом? Дасти заслуживала большего, чем собирать пыль на полке под телевизором.

Тогда-то я и решила. Я должна была отдать ей последнее, что могла: место, которое она любила. Вот только какое?

На следующее утро я проснулась разбитой, но с ясным решением. Дасти заслуживала прощания в том месте, где она была счастлива – в нашем лесу. Где мы бродили часами, где я смеялась, пока она лаяла на несносных белок. Именно там, под старой елью, которая была своеобразным рубежом – у нее мы отдыхали после долгих прогулок и, развернувшись, возвращались к стоянке.

Встав с постели и умывшись, решила не медлить, на ходу «позавтракав» горстью орехов с тарелки на кухне. По пути в гараж прошла мимо календаря – двадцать третье декабря. Два дня до Рождества.

Я собрала рюкзак, осторожно положив туда маленькую садовую лопатку. Глубокая зимняя мерзлота не давала мне покоя – я понимала, что копать будет тяжело, но у меня не было другого выбора. Положив коробку с прахом на дно, я застегнула рюкзак и на мгновение остановилась. В голове мелькнула мысль, что я могла бы оставить все так, как есть, но отогнала ее. Дасти заслуживала большего.

Надев синюю куртку и теплый, вязаный шарф, я вышла на улицу. Воздух был холодным, обжигающим, но я не чувствовала этого. Села в машину, запустила двигатель и выехала на дорогу. Лес находился недалеко, но путь казался бесконечным. Я почти не видела магистраль – мысли блуждали где-то между воспоминаниями о наших прогулках и тем, что меня ожидало впереди.

Проехав по узким заснеженным улицам Бенда, я свернула к тропе, ведущей в лес Дешут. Лес выглядел по-зимнему величественно: вековые хвойные деревья, покрытые снежными шапками, растянулись до самого горизонта. Мы с Дасти действительно часто гуляли здесь, вдали от города, среди этих троп. Здесь было тихо и мирно – именно поэтому я выбрала это место.

Остановившись на парковке, я выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на белоснежные деревья. Руки нервно сжимались на руле, поглаживая выцветший значок Honda. Мне было трудно выйти, но я заставила себя сделать это. Я выдохнула, стараясь собрать все свои силы, взяла рюкзак с заднего сиденья и шагнула в холод. Снег заскрипел под ногами.

Шла медленно, чувствуя, как мороз обжигал лицо и пробирался под куртку. Вокруг – пустота и тишина леса.

Наконец, дойдя до той самой старой ели, я медленно опустила рюкзак на снег, и руки снова задрожали. Наше место. Теперь я стояла одна.

Осознав, что единственно важное зимой – перчатки, я оставила дома, решила копать так. Холод кусал пальцы, но я достала лопатку, осознавая, что сейчас это единственное, что имеет значение. Лопата вонзилась в землю тяжело, медленно. Я начала копать несмотря на сопротивление промерзшей почвы.

Каждый удар лопатки по земле отзывался во мне. С каждым движением я чувствовала, как тяжесть потери накрывает все сильнее. Время остановилось – слезы лились сами собой, а я упорно продолжала, хотя пальцы уже немели от холода. Почва поддавалась медленно, и я начала осознавать, что в одиночку мне будет сложно справиться.

Я остановилась на мгновение, пытаясь перевести дыхание, когда услышала легкий хруст снега позади. Повернувшись, удивленно замерла, увидев того самого мужчину в пальто с милым, задорным Расти. Щенок радостно прыгал, бегая вокруг него, а его хозяин остановился неподалеку, держа щенка на поводке. Синим, тугим ремнем он обвился вокруг мужских ног, но незнакомец держался прямо, сохраняя равновесие.

– Извините… – его голос был низким и мягким, как при первой встрече. Он боялся меня напугать, но все же неосознанно сделал это. – Все в порядке? Помочь вам?

Я напряглась, не ожидая встречи.

– Нет, мне не нужна помощь! – сорвалось у меня резко, прежде чем я успела обдумать ответ. Он стоял, молча ожидая, и я сразу поняла, что перегнула палку. Посмотрела на свои перепачканные руки и вздохнула, чувствуя неловкость.

– Прости… – сказала тише, – просто… это тяжело.

Я не знала, о чем я именно – о земле или смерти питомца. Но я не справлялась ни с тем ни с другим. Незнакомец отцепил поводок от ошейника Расти, позволяя псу изучить окрестности.

– Знаю, – ответил он, забирая из моих рук лопатку. Представляю, как я выглядела – в земле, с отекшими от слез глазами и обветренным замерзшим лицом. – Я тоже терял животных. И не раз.

Я не могла ответить. Не знала, что сказать. Я не могла понять, как так получилось, что совершенно незнакомый человек оказался рядом в этот миг – самый личный, самый тяжелый момент в жизни. Мы просто продолжили молча – незнакомец копал, а я сидела рядом, пока он не сказал:

– Я Джулиан, – непринужденно произнес он, не поднимая головы и не прерывая процесс. – Новый ветеринар в клинике, той, где мы вчера виделись.

Парадокс был в том, что человек, связанный с тем местом, которое я хотела забыть, сейчас оказался единственным, кто был рядом. Но насколько же его слова расставили точки над i. Он тоже терял животных.

– Виорика, – пробормотала я, пытаясь, чтобы мое имя прозвучало более уверенно, чем я себя чувствовала. У моей матери были румынские корни, поэтому мое имя было сложным для жителей Бенда. Так что еще в младшей школе я стала: – Просто Ви.

– Рад знакомству, – Джулиан одобрительно хмыкнул, – просто Ви.

Я опустила взгляд на снег. Слышала, как он мягко хрустит под лопатой, как тихо, но с каждым движением яма становится глубже. Расти бегал вокруг, носился, его хвост вилял, создавая нелепо счастливую картину среди всей этой мертвенно холодной тишины. Я задержала взгляд на щенке и вдруг поня ла, что моя боль не поглотила весь мир. Она была огромной, но не вечной. И счастье все-таки было.

– Это… Место, – вдруг сказал Джулиан, вонзая лопатку в землю с новой силой. – Оно особенное, да? Для нее.

Я кивнула, глотая комок в горле, не в силах ответить словами. Он заметил мою заминку, потому что больше ничего не спросил. Я посмотрела на старушку-ель. Этот лес был нашим местом, тем уголком, где все казалось проще и светлее. Теперь он должен был стать ее последним домом.

– Пару месяцев назад, – начал Джулиан, убирая лопату в сторону. Я наблюдала за его движениями, стараясь смотреть на вырытую яму как можно меньше: из кармана пальто он достал кожаные перчатки и протянул их мне, а я завороженно приняла. Поглядывая, как я просовываю не сгибающиеся пальцы в тепло, мужчина продолжил: – Я потерял своего последнего пациента. С тех пор не могу вернуться к работе. Говорить об этом Джулиану было непросто – видела по глазам. Он смотрел на яму перед собой абсолютно не видящим, стеклянным взглядом и говорил: