Лия Романовская – Цена его обмана (страница 19)
В бешенстве вскакиваю со стула и пинаю его с такой силой, что он, несчастный, отлетает к соседней стене.
Соберись, Катя! Соберись, черт тебе подери!
Там Лика, у них, Лика, а ты тут ни хрена не можешь включить свой бесполезный мозг. Растекаешься маслом от одного из этих уродов, вместо того чтобы хоть что-то делать.
Итак... попытка номер два. Поднимаю стул, беру ручку, блокнот и пытаюсь записать хоть что-то.
С чего бы начать? Может с начала?
Два года назад Валера приезжает в Питер, знакомится с Натальей и устраивается на работу в соседний супермаркет грузчиком. Очень мило... Придурок! Стоило из-за этого покидать родной город? Грузчиком он мог бы легко устроиться в любой магазин, и даже отец не надавал бы по шее, потому что Валерка его любимчик. Он объяснял бы это тем, что парень временно дуркует, но вскоре образумится и найдет-таки нормальное местечко на хорошем окладе.
А ведь папа и про меня так, наверное, говорит, я ведь тоже работаю не там, где могла бы. Надо же, ругаю брата, а сама-то хороша... мы оказывается хоть в чем-то похожи. Бунтари, ага. Смешно, ей богу! После того дома бунтарский дух этот всего лишь детские проказы. Жизнь не кино и не чай с подружкой по воскресеньям. Не только чай.
И вообще... я ничего не знаю о нем. Ничего. Я даже не знаю, нашел ли он вначале друзей, квартиру эту, и только потом поехал, или разбирался на месте?
Господи, я правда ничего не знаю о брате!
Вскакиваю с места и набираю номер Натальи. Отвечает она не сразу, голос уставший и недовольный.
— Наташ, простите, мне бы только одну вещь узнать.
— Ну? — тут я только понимаю, что она пьяна, — Чего тебе? Задавай и отвали, спать хочу.
— Когда, ну то есть какого числа Валера начал у вас жить?
Молчит вспоминая, что-то кряхтит в трубку. Высчитывает.
— Шутишь? Два года прошло...
— Мне очень надо, правда. Попробуйте все же вспомнить, — умоляю я, и она снова что-то там бормочет, складывает, вычитает, вспоминает какого-то Славика.
Наконец выдает:
— А черт его знает! Вроде в феврале что ли?
— А дату? День?
— Ох... Ну что ты пристала? В середине вроде. Я почему помню-то? У меня сынуля, Славик, приезжал от бабушки погостить, как раз брат твой заселился, так что да... числа пятнадцатого, точно!
— Спасибо большое, — бормочу я и прощаясь кладу трубку.
Вот так так... Уехал брат в январе, сразу после праздников и где же он жил все это время?! С кем общался? Почему не сообщал о себе ничего?
Выходит, что все это время брат жил своей жизнью и тщательно скрывал от нас все, что с ним происходило. А я-то наивная думала, что у Валерки от меня секретов нет, и вообще я его лучший друг.
Нужно получше узнать про его друзей, тех, что на фото. А еще понять, кто фотографировал меня все это время и при чем тут Илон...
Смотрю на фото, где еще жив брат и вдруг понимаю, что слезы впервые не рвутся наружу вместе со стенаниями о нашей нелегкой доле. Пытаюсь по его глазам прочитать что же в его жизни было не так. Или так?
Да нет... было бы так, не попала бы я в тот жуткий дом, не пришлось бы мне ночевать почти голышом в холодной комнате и просыпаться под чьими-то насильными ласками. Меня бы никто не бил и не унижал, обещая пустить по кругу и сейчас Лика не находилась бы у них. Только думаю о подруге, как вновь начинаю реветь — привычное дело. Каждую ночь я долго, почти до утра плачу в подушку, вспоминая ужасы, проведенные в личной «тюрьме», и так пока не усну, совсем умаявшись от слез.
Теперь еще Лика...
Хватаю телефон, набираю номер, сама не зная, на что надеюсь. На удивление Лика сама берет трубку и долго-долго кричит на меня что-то бессвязное. Что-то навзрыд, истеря и требуя, чтобы я сделала все, что они просили. Не могу вставить и слова в ее крики и молча слушаю все, что так наболело. У нее. У меня. Не знаю сколько это продолжается, прежде чем она успокаивается. Всхлипывает еще, но уже не оглушает, вызывая ужасную жалость.
— Ты ведь сделаешь все, что они просят, да? — жалобно произносит Лика и я согласно киваю, будто она может меня видеть.
— Да, — опомнившись, уверяю ее в том, в чем сама не уверена и в том, что кажется невыполнимым, потому что Валерка умер.
Молчим.
— Ты где? Где ты сейчас? — в голосе Лики нет и намека на тот тон, которым она всегда разговаривала со мной прежде.
— Я как раз... делаю все, чтобы нам помочь, — наконец нахожу слова, но звучат они жутко фальшиво.
Лика вновь молчит какое-то время и тут я решаюсь задать вопрос:
— Они тебя отпустили, да?
— Да, — новые всхлипы. — Она явно не хочет говорить про своих мучителей, — Но сказали, что следят за каждым шагом. И если я куда-нибудь пойду, ну ты понимаешь... они меня убьют.
В телефоне вновь раздаются рыдания, разрывающие душу на куски. Как же хочу ей помочь, нам помочь, если бы только знать, что мне делать...
— Не плачь, подруга, — говорю преувеличенно бодро, не решаясь спросить самое главное — тронули ли они ее, — Прорвемся!
— Правда? — как же дико для меня слышать такой голос Лики, совсем не похожие на нее интонации, просящие слова и нотки. Как же они издевались, если даже мою, такую боевую подругу смогли довести до мольбы и слез?!
Сволочи! Никогда не думала, что могу ТАК ненавидеть! Эти нелюди, они, они...
— Правда, солнце! Придет время, и мы забудем все как страшный сон, и вновь будем ставить тот красный чайник на плиту и пить сладкий, не по канонам правильного питания, чай. Ты вновь купишь мой любимый багет в булочной на проспекте, а я всю дорогу буду ворчать, что так мы никогда не похудеем.
Говорю, не чувствуя, как крупные слезы катятся по лицу и только солоноватый вкус на губах напоминает мне об этом.
Лика еще какое-то время всхлипывает в трубку, но в конце концов успокаивается и тихо произносит:
— Ты прости меня...
— За что?
— Ну за этого соседа. Я такая дура была, что вообще...
— Да забудь. Разве это все имеет какое-то значение?
Прощаемся с Ликой тепло и это не может не радовать, потому что та недомолвка, что случилась с нами теперь кажется настолько бессмысленной и глупой, что даже и вспоминать о ней не хочется.
Вновь смотрю на фото Аверкина, перевожу взгляд на Панина, который в обнимку стоит с Валерой. С кого бы начать?
Время довольно позднее. Но я все равно звоню Гоше.
Он долго не берет, но я не могу просто так взять и бросить все. Пусть злится, это такая мелочь в сравнении с тем, что мне грозит.
Наконец берет трубку и едва не рычит:
— Ну чего тебе надобно, Полухина?! Да если бы я знал, с кем связываюсь...
— Подожди, подожди, я еще даже не начала, а ты уже ругаешься...
— Конечно, ***дь ругаюсь! Мне теперь из-за тебя каждый день звонят, спрашивают какого черта я интересовался этим Аверкиным, — шепчет он в трубку, — А еще...
Замолкает вдруг, и я чувствую, как бьется сердце.
— Еще ты влипла во что-то очень поганое.
— Почему ты так решил? — так же тихо спрашиваю я.
— А с того, стерва моя ненаглядная. С того, что вначале ты интересуешься странным типом, связанным с наркотой, который пропал, потом за каким-то хреном сваливаешь в Питер, а уж потом за мной следят какие-то недоумки. Как думаешь, я рад, что ты мне сейчас звонишь?
Молча перевариваю информацию не особо вслушиваясь в его ворчание. Значит этот парень был связан с наркотиками и его фото зачем-то подбросили мне.
— Ты меня вообще слушаешь?! — от размышлений отрывает взвинченный голос бывшего, и я что-то еле-еле лепечу в свое оправдание.
— Ай, да и черт с тобой, достала ты! Я тебя прошу, слышишь, по-человечески прошу — отстань от меня. Мы с тобой расстались?
— Угу.
— Ну вот и скатертью дорога. Прощай. Меня твои проблемы не привлекают от слова совсем.