Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими (страница 70)

ГОРАЛИК А год это какой?

СВАРОВСКИЙ Это все решалось в 95-97-м. И тогда, когда я отказался рукополагаться и постригаться, я думал: буду так жить, без жены. Сам по себе. А мне мой духовник немецкий сказал: «Я против того, чтобы ты вот так, сам по себе жил. Если в монахи не идешь, давай женись. Все эти люди, которые одни живут, на самом деле эгоисты. На самом деле, очень легко лишить себя сексуальной жизни, это не так сложно, как кажется. Сложно с людьми разговаривать, какие-то проблемы решать, смиряться. Поэтому надо жениться и страдать в браке, а может, и получать удовольствие. Все зависит от тебя». И я собрался жениться, поехал в Москву. Понимаю, как это глупо выглядит для современного неверующего человека, потому что ты же ведь ни в кого не влюблен, а тебе нужно принять какое-то решение, сделать предложение, что ли. С чего начать-то, собственно? А главное, я от себя оттолкнул всю эту сферу, и я вообще даже не понимал, как теперь за девушками ухаживать, что говорить нужно. Раньше-то я знал, как это делается. Но я же так, как раньше, не мог себе позволить себя вести. Я все прежнее возненавидел. А потом я вспомнил такую вещь: в 94-м году, когда я уже заболевал, накануне своего сумасшествия, я был на крестинах в Москве. Наши общие друзья разродились двойней, и мы крестили их детей. И там была девочка лет пятнадцати, на которую я невольно обратил внимание, еще спросил у своего друга, кто она такая. А он еще меня обсмеял: «Да она же ребенок, как не стыдно тебе!» И тут я приезжаю на дачу к друзьям – и вижу эту девочку, только ей уже, к счастью, восемнадцать. Я думаю: «Ну, если она мне тогда так молниеносно понравилась, может быть, это какой-то вариант?» А потом просто мы сидели за столом, и мне не хватило вилки, и она пошла помыла вилку и дала. А я за годы жизни в Дании привык, что за мной никто никогда не ухаживал. Я всегда все сам делал. И почему-то меня это как-то очень задело. Друг мой это увидел и шепнул: «Может, это вариант?» И почему-то это очень сработало. Я почувствовал с этой девушкой общность, близость какую-то. Но я, конечно, полный идиот и сделал довольно глупую вещь: я позвал девушку погулять, таскал ее битый час по бульварам и зачем-то в самом конце прогулки, уже в метро, говорю: «Слушай, я не умею ухаживать, я очень рассеян, но я точно собираюсь жениться, это серьезно. Можно, я на тебе женюсь, можно? Пойдешь за меня? Потому что мне кажется, что это очень даже перспективно». А она меня спросила: «А если бы это была не я, а моя подруга, ты бы тоже вот так ей сказал?» А я очень смущался и говорю: «Да». И она чуть не в слезы. Я говорю: «Да нет, конечно! Наверное, я все же тебя позвал, потому что именно ты мне нравишься». – «А почему, – говорит, – ты такое дурацкое место нашел – станция метро? Шумно, поезда ходят». Я говорю: «Я не знаю, я просто долго не решался – может, это надо было сделать в парке?» Говорит: «Почему ты это сделал в первый день, когда можно было еще походить, пообщаться?». Я говорю: «Потому что я не знаю, как себя вести с девушкой». А она говорит: «Ну ладно, давай попробуем». Так мы и попробовали. Четырнадцать лет вместе.

ГОРАЛИК Итак, вы оказались, во-первых, опять москвичом, во-вторых, женатым человеком. Делать что-то надо было…

СВАРОВСКИЙ Да. Я на работу и приехал. Моя приятельница из Копенгагена уехала в Москву, очень близкая моя подруга, у которой я прожил два года, собственно. Вместе с ней и ее мужем. Она уехала, с мужем рассорилась и уехала в Москву, потому что ее приятель, и мой, собственно, знакомый, стал начальником на телевидении и сделал программу. Там нужна была рабочая сила, а на телевидение тогда брали всех, включая собак с улицы, потому что все равно никто не знал, как это все делается.

ГОРАЛИК А вы умели многое.

СВАРОВСКИЙ Да ничего я не умел. Но складно написать мог. Все-таки гуманитарий. Тогда я просто приехал и пошел на эту работу, на канал НТВ. Сперва был корреспондентом, потом я быстро понял, что корреспондентом работать – это ад, и попытался как-то переквалифицироваться. Женился как раз весной и решил стать редактором межпрограммного эфира. Это все равно была невероятно тяжелая работа. Это как на заводе работать. Вообще телевидение – это ужасно. Причем за какие-то копейки, как я теперь понимаю. Вообще тогда люди очень странно жили, я был потрясен. Москва меня в шок полный повергла, потому что люди зарабатывали пятьсот долларов, а потом шли в ресторан и спускали все за два дня. А как они потом жили, я, честно говоря, не понимаю.

В общем, меня эта жизнь совершенно потрясла, потому что все дорого, все плохо, ужасно, и я очень быстро понял, что очень хочу отсюда сбежать. Но, конечно же, не в Копенгаген. У меня какие-то бредовые мысли рождались. Например, мы в свадебное путешествие поехали в Грецию. Там у меня был знакомый монах один, старостильник, и мы к нему в монастырь поехали. Это рядом с Афинами. А нас там так приняли роскошно: кормили, поили, возили и прочее, потому что мы понравились митрополиту. Митрополит тоже совершенно очаровательный человек. Так у меня была мечта, например, к ним туда переехать. Ну, действительно переехать туда, выучить греческий. Там было очень симпатично. Там нас познакомили – специально, чтобы мы не терялись, – с местными прихожанами, с молодым священником, который там служит, с его женой. Очаровательные люди, какие-то совершенно очаровательные!

Вот и мечтал я об этой Греции, но тут кризис наступил, поехали мы в Иерусалим на месяц, приехали – а тут такое. Успели только остатки денег потратить. Потом Катя моя давала уроки французского за десять долларов. А я переводил фильмы для телеканалов разных, сериалы. В основном с английского.

ГОРАЛИК Что происходило с вашими текстами?

СВАРОВСКИЙ Вот тогда я начал писать немножко. Вообще так, вот так чтоб писать-писать, я начал в 99-м. Потому что какая-то такая потребность оформилась. Но когда я стал изучать ситуацию с литературой, и особенно с поэзией, в современной России, я пришел в ужас. Как, наверное, и многие. Несмотря на то что некоторые люди сейчас как-то ностальгически вспоминают те времена, в принципе была довольно хаотическая ситуация. И мне очень хотелось, чтобы была какая-то такая литература, чтобы я мог ее прочесть и было бы мне ничего, нормально или даже хорошо. Я подумал, что, наверное, придется мне такую литературу написать хотя бы для себя самого. Вот таким образом начал писать.

ГОРАЛИК Это был 2000-й год, кризис кончился. Чем вы занимались?

СВАРОВСКИЙ Я пошел сразу после кризиса ответственным секретарем в один журнал маленький и оттуда сразу вылетел через два месяца, потому что, конечно, я не мог быть ответственным секретарем, и я сразу с первого момента спрашивал у главного редактора: «А зачем вы меня взяли?» Он мне отвечал: «Вы мне нравитесь. Я считаю, что не обязательно человеку все уметь. Он научится». Ну да, да. Потом он сказал: «Старик, извини, ты не справляешься». А когда мы расстались с этим работодателем, там была девушка, которая статьи для нас писала, и она сказала: «А чего, ты без работы, что ли? Давай приходи к нам в журнал „Компания“». А там народу не хватало тогда. Казалось бы вроде, работы нет, кризис, а на самом деле никого нигде не хватало. Я стал там работать. Проработал, может быть, месяцев семь.

ГОРАЛИК Что вы делали там?

СВАРОВСКИЙ Тогда это называлось «обозреватель». Писал. Так я стал писать про бизнес. А смог я писать про бизнес, потому что я работал на телевидении в передаче, которая занималась потребительским рынком все-таки. Я кое-что про это понимал. И нужно отдать должное редактору, который со мной работал, потому что он научил меня принципам каким-то основным.

ГОРАЛИК Вам хорошо было в журналистике?

СВАРОВСКИЙ Да не знаю. Работа есть работа.

ГОРАЛИК Это была вторая ваша попытка работать журналистом; первая вам тоже не нравилась. Вы упоминали, что в молодости пытались работать репортером и вам было противно…

СВАРОВСКИЙ А, не в молодости, но на телевидении. Да. Это было за несколько лет до этого. Нет, ну репортер – это адский труд, это не для всех. Это для молодых людей, которым интересно попадать в истории. Есть тип такой людей, которые действительно все это могут делать с удовольствием, а все остальные стремятся в редакторы, тем более что денег за активный образ жизни, как правило, больше получаешь. А потом вышло так, что я стал писать о вещах, о которых вообще не писали в России – о трудовом праве, об управлении персоналом. И мне позвонили из «Ведомостей» и предложили у них работать. И я пошел в «Ведомости». Была огромная зарплата – тысяча долларов. Это сразу после кризиса. Шикарная была работа. Дальше я в «Ведомостях» проработал почти девять лет. То есть я где-то три с половиной года работал корреспондентом, потом меня позвали в «Коммерсантъ», в издание одно, мелким начальником. И тут почему-то мой непосредственный руководитель и главный редактор – обе тетеньки – переполошились и не знаю почему, но вдруг решили меня удержать. Короче, под меня создали должность, под меня создали проект, и это было чудесно. Я делал свой журнал, сам. Это было аналитическое приложение к газете «Ведомости», называлось «Ведомости Форум».