Линкольн Чайлд – Кабинет доктора Ленга (страница 56)
– Ох, боженьки мои! – Она зашла в ванную освежиться, но оставила дверь приоткрытой. – Я думала, что повидала всякого, – продолжила Лора, перекрикивая шум воды. – Но то, о чем просит эта вторая группа, ни в какие ворота не лезет. Понимаешь, они теперь научились делать всякие вещи с цифровыми эффектами и зеленым фоном и хотят, чтобы каждый натурный кадр был стоящим. В смысле важным.
Д’Агоста слушал вполуха.
– Так вот, – рассказывала она, – для этого ремейка «Переулка» они решили отправиться на север и снять панорамный план с крана, чтобы камера опускалась от линии горизонта до тротуара. Этого не повторить в павильоне или при работе с пульта. Помощник режиссера хочет, чтобы камера зависла над перекрестком с Пятой авеню и смотрела строго вниз. Тогда не возникнет сомнений в том, что это происходит на самом деле. Над перекрестком, да? Рядом с головным отделом библиотеки. В час пик.
Слушая ее, д’Агоста поймал себя на странном ощущении нереальности происходящего. Лора говорила о Пятой авеню в районе Сороковых улиц. Он побывал там всего несколько часов назад, но, ясно как день, это была не та Пятая авеню, которую он видел прежде. Это какой-то фокус или с ним случился нервный срыв, а может, ему все приснилось? Он понимал, что дело не в этом. Слишком уж реальным все выглядело: крики, свет газовых фонарей в опускавшихся на город сумерках, запахи конского навоза и сажи, старинные дома и экипажи, струйки угольного дыма, поднимавшиеся в небо. Если бы д’Агоста не оставил в подвале у Пендергаста тяжелое пальто, подбитые гвоздями ботинки и шляпу, их квартира пахла бы сейчас точно так же.
– Для одной подготовки, – говорила Лора, – нужно несколько часов и два десятка полицейских. Но это только начало, потому что они задумали показать, как из вентиляционной трубы банка на улицу высыпаются золотые слитки. – Голос Лоры приобрел неестественную резкость. – Конечно, в основном там компьютерная графика, но все равно это означает перекрытие целого квартала на несколько часов, чертову тучу работы и как минимум четыре камеры. Такой вот день, когда плохое становится еще хуже.
«Плохое становится еще хуже». То же самое говорил и Пендергаст: «Если я не вмешаюсь, все закончится так ужасно, что трудно даже представить. Но я не могу сделать это в одиночку. Я нуждаюсь в вас, мой старый напарник».
Он снова встряхнулся, выводя себя из раздумий, и увидел перед собой Лору. Она стояла, скрестив руки на груди, с мокрыми волосами.
– Ну ладно, Винни, что случилось? – спросила она.
Лора была слишком проницательной, чтобы он мог отделаться уклончивыми ответами.
– Это не по работе, – сказал он, уверенный, что она подумала именно об этом. – Почти все теперь в руках федералов. И я, так или иначе, собираюсь передать дело Вейбранду. Расследование перенесено за границу, а нам здесь делать нечего, пока этого парня не вернут в Штаты.
Она нахмурила брови:
– Вейбранду? Ты провел всю оперативную работу – какой смысл отдавать ему все почести?
– Я бы и не получил почестей за закрытие дела. Как раз наоборот: мы должны притворяться, будто оно не продвигается, чтобы не вспугнуть нашу пташку в Эквадоре. Так что мне, в сущности, нечем заняться, кроме как получать по голове за отсутствие результатов.
– Понятно.
Похоже, объяснения не удовлетворили ее. Она могла сказать, что это не все. Д’Агоста глубоко вздохнул. Он не был готов рассказывать жене о том, что с ним произошло в этот день – так странно, неожиданно, необычно. И Лора, знал он, ни за что не поверит. Никто не поверил бы. Она только перепугается до чертиков и решит, что у него поехала крыша. Но что-то сказать все равно нужно… если только он не решил отклонить просьбу старого друга.
– Я заходил сегодня к Пендергасту, – начал он.
– Правда? – спросила она, садясь рядом.
Вопрос был старательно нейтральным. Лора избегала говорить о Пендергасте с тех пор, как они вспоминали о нем в ресторане.
– Да. Он хотел меня видеть.
– И ты наконец выяснил, что его беспокоит?
– Ага, выяснил, – ответил д’Агоста и замолчал.
– Ну и?.. Что же это?
Д’Агоста снова вздохнул:
– Лора, я не могу рассказать тебе.
Она вздрогнула, будто получила пощечину, и отодвинулась к краю дивана.
– Не можешь или не хочешь?
«И то и другое, – подумал д’Агоста. – Как объяснить то, чего я сам не понимаю? Ты столько уже вынесла – как я могу свалить на тебя еще и это?»
Вслух же он сказал совсем другое:
– Лора, ты лучшее, что случилось со мной. Серьезно.
– Оставь эту чепуху для канала «Холлмарк».
– Ему нужна моя помощь.
– О нет, господи… Опять?
По глазам Лоры д’Агоста понял, что ее терпение заканчивается.
– И как на этот раз он задумал покончить с тобой? – спросила она.
– Это… сложно.
– Другими словами, ты не хочешь рассказывать.
– Лора…
– Знаешь, Винни, я просто не понимаю тебя. Сначала ты неделями закрываешься от меня, хотя я пробовала все способы достучаться до тебя, помочь тебе, узнать, что с тобой случилось. А потом Пендергаст щелкает пальцами, и ты бежишь к нему, как ручная собачонка.
Д’Агосте нечего было возразить, и он только покачал головой.
– Можешь хотя бы сказать, что это означает? Ну то есть должен ли ты куда-нибудь ехать? Или о таком секрете капитану полиции знать не положено? Это дело ФБР или что-то личное?
– Это личное. Но я… я еще не решил, как поступить. И я не могу ничего рассказать тебе, потому что дал слово… Да ты все равно не сможешь поверить.
– Я скажу тебе, во что я не могу поверить, – сказала Лора, вставая. – Не могу поверить, что у нас с тобой был этот разговор.
Она шагнула к шкафу, взяла пальто и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
58
Наступил канун Рождества, и тротуары Пятой авеню наполнились толпами покупателей, глазевших на витрины магазинов, выбиравших подарки и заказывавших рождественских гусей, имбирные пудинги и цукаты для завтрашнего праздника.
Чуть дальше к северу, где лавки и магазины уступали место изящным домам богачей, у восточной стороны авеню, сразу за Сорок восьмой улицей, у обочины остановился черный экипаж. Кучер спустился с сиденья, сбросил пальто, несмотря на холод, засучил рукава и взялся за починку шасси.
Сидевший внутри доктор Енох Ленг достал из саквояжа превосходно отполированную подзорную трубу из латуни, изготовленную в Лондоне фирмой Доллонда. Выдвинув окуляр, он взял трубу за основной цилиндр и направил прибор на другую сторону улицы, принявшись разглядывать сквозь дымчатое стекло экипажа частный дом с прекрасным мраморным фасадом, от которого исходило холодное розовато-белое сияние.
Ленг постепенно раздвигал вспомогательный цилиндр, стараясь не крутить его, пока в фокусе не оказалась увеличенная часть стены особняка. Затем он медленно, очень медленно обвел взглядом фасад, отмечая архитектурные особенности, окна, декоративную резьбу по камню и обращая особое внимание на способы попасть в дом. Особняк стоял на углу, кровельные работы приостановили по случаю Рождества.
Ленг уже собирался опустить трубу, когда позади дома послышался какой-то шум. Минуты две спустя на выездной дорожке, что вела к Сорок восьмой улице, показался запряженный парой прекрасных першеронов экипаж герцогини с гербами на дверцах. Он свернул на авеню и покатил на север. Отпрянув от стекла, доктор Ленг заново отрегулировал объектив и успел разглядеть в проезжавшей мимо карете герцогиню Иглабронз.
Значит, она выехала из дома. В обычных обстоятельствах Ленг последовал бы за ней. Однако ее неожиданный отъезд давал ему другую и, вероятно, более выгодную возможность.
Ленг поднял трубу, в последний раз осмотрел особняк и заметил промелькнувшего в лестничном окне мальчика с книгой под мышкой. Он опустил прибор, закрыл объектив крышкой, убрал в основной цилиндр сначала объектив, а затем удлинитель и положил трубу в кожаный футляр.
Слегка постучав в дверь, он дал сигнал кучеру заканчивать с «починкой». Как только кучер занял свое место, Ленг велел ему объехать квартал и остановиться на Сорок восьмой улице, в пятидесяти ярдах от перекрестка с Пятой авеню. Когда экипаж тронулся, Ленг открыл потайной шкафчик, скрытый в переднем сиденье, и выбрал подходящую одежду. Внутри в крышку шкафчика было вделано зеркало; кроме того, в ней хранились грим и визитные карточки. Ленг долго перебирал их, пока не нашел нужную.
Когда черный экипаж встал у обочины на Сорок восьмой улице, из него вышел человек, мало чем напоминавший блестящего хирурга Еноха Ленга. Многие мужчины тогда все еще предпочитали ходить с тростью, но та, которую сжимал в руке Ленг, была не просто модной вещицей – он заметно прихрамывал. На нем теперь был другой деловой сюртук, более скромный, но тоже хорошего покроя: такой вполне мог бы носить банковский служащий. Однако сильнее всего преобразилось лицо: бакенбарды, голубовато-дымчатое пенсне, через которое было плохо видно, желтушный цвет кожи. Голову в буквальном смысле слова венчал цилиндр из дорогого лоснящегося бобрового фетра, привлекавший к себе больше внимания, чем доставалось хозяину. Но еще больше изменились манеры Ленга, гримасы и прочие мелкие особенности, определяющие личность, настолько тонкие, что они опознаются лишь на подсознательном уровне.
Он медленно, но с достоинством повернул на Пятую авеню и направился к очаровательному мраморному особняку. Остановившись, он снова отметил, что кровельные работы не закончены, затем поднялся на крыльцо и решительно постучал в дверь. Ему открыла женщина в фартуке горничной.