Линдси Фэй – Прах и тень (страница 41)
Тависток передал нам бренди. Я взял стакан, но, должен признаться, ни с кем прежде мне не было так противно пить.
— Мистер Холмс, вы, кажется, вбили себе в голову, что я совершил какой-то ужасно дурной поступок. Признаю, что мои скромные статейки, возможно, доставили вам определенное неудобство, о чем я искренне сожалею, но обязанность журналиста — информировать публику.
— Вы искренне желаете действовать в интересах общества?
— Вне всякого сомнения, мистер Холмс.
— Тогда скажите мне, кто заказал вам эту статью?
— Но вы ведь и сами понимаете, что это невозможно, — самодовольно заявил этот наглец, — поскольку цель моего клиента — защищать права населения, даже если для этого потребуется нападать на вас.
— Если у вас хватает дерзости, глядя нам в лицо, намекать, что мой друг способен на подобные зверства, вы за это ответите, — вмешался я, кипя от ярости.
— Мы уходим, — тихо сказал детектив, оставляя свой стакан нетронутым.
— Постойте! — вскричал Тависток. На его лице отразилась обеспокоенность. — Мистер Холмс, я честный журналист. Уверяю вас, если вы согласитесь дать мне интервью, в следующей публикации вы предстанете в совершенно ином свете.
— Мистер Тависток, думаю, вы не удивитесь, услышав от меня, что вы последний человек в Лондоне, с кем я готов откровенничать, — холодно ответил мой друг.
— Извините меня, мистер Холмс, но это нелепость. У вас есть возможность очистить себя от всяких подозрений.
— Не тешьте себя иллюзиями.
— Это был бы самый сенсационный материал последних десятилетий! — воскликнул Тависток. — «Шерлок Холмс — благородный страж справедливости или извращенное орудие похоти?» Единственное, что от вас требуется, — снабдить меня несколькими яркими подробностями.
— Если вы не раскроете ваш источник информации, ничего от меня не получите.
Глаза Тавистока лукаво сузились.
— Неужели вы всерьез рассчитываете на успех своего расследования, если жители Уайтчепела будут считать вас убийцей?
Сыщик пожал плечами, но по тому, как напряглась его челюсть, я понял: ему в голову пришла та же мысль.
— Ну же, давайте. — Репортер вытащил блокнот из кармана пальто. — Всего несколько высказываний, и мы состряпаем самый волнующий заголовок, который когда-либо попадался вам на глаза.
— Спокойной ночи, мистер Тависток.
— Подумайте о вашей карьере! — отчаянно протестовал журналист. — Неужели вы не понимаете: она для меня ничего не значит — важно лишь, чтобы моя история была увлекательной.
Холмс покачал головой. Его лицо исказила гримаса отвращения.
— Я полагаю, Уотсон, на улице атмосфера гораздо чище.
Но вечерний воздух был по-прежнему вязким и каким-то тошнотворно едким. В таком тумане трудно было найти кэб, и мы молча дошли пешком до Риджент-стрит, погрузившись в невеселые мысли. Волей-неволей приходилось согласиться с едким заявлением Тавистока: если озлобление против Холмса будет и дальше столь же сильным, как в прошлую ночь, не только его расследование, но и сама жизнь окажется под угрозой.
Мы уже почти дошли до Бейкер-стрит, когда Холмс нарушил молчание.
— Вы совершенно правы, мой друг. Мне не удастся безнаказанно появляться в Уайтчепеле, пока умы отравлены клеветой, распущенной Тавистоком. За последние пять минут вы взглянули на меня четыре раза и подметили верно: рисунок в «Лондон Кроникл» возмутительно точен, отчего мы и пострадали прошлой ночью. — Я невольно улыбнулся, а Холмс горестно вздохнул. — Мне повезло, что у меня только одно доверенное лицо. Когда объясняешь свои действия, разрушаешь фундамент репутации.
— Ваша репутация…
— Сейчас, несомненно, сильно подорвана. Тем не менее я доволен, что повидал Тавистока. Охотно верю вам: он негодяй. И хотя подоплеку его статьи выявить не удалось, он проронил одну любопытную фразу.
— Какую?
— Сказал, что его источник информации желает защитить население. Если этот таинственный незнакомец всерьез думает, что жителям Уайтчепела будет лучше без меня, он или безумец, или…
Я ждал, что Холмс скажет дальше. Он покачал головой и продолжил:
— Одну гипотезу надо отбросить: будто у этого грубияна Тавистока есть какой-то повод преследовать меня. Он до омерзения ясно дал понять: ему все равно, назначат меня премьер-министром или привяжут к хвосту лошади, пустив ее вскачь, затем четвертуют и насадят голову на пику — лишь бы ему позволили все это расписать в своей статье.
— Чем же мне помочь вам, Холмс?
Мы добрались наконец до нашего жилища, хотя его дверь была едва различима во мраке.
— Ничем, мой дорогой. Думаю, действовать надо мне. Поверьте, я не буду сидеть сложа руки.
В тот вечер Холмс растянулся в кресле, уперев подбородок в колени и неотрывно глядя на листок бумаги с рядами цифр, присланный Потрошителем в портсигаре. Больше часа мой друг не менял позы, сидя с полузакрытыми глазами, одинокий и неподвижный, как оракул, то и дело набивая трубку крепким табаком. В конце концов я отправился в постель, чтобы поразмышлять о предстоящих нам испытаниях.
На следующее утро я обнаружил под масленкой на обеденном столе послание, написанное четким почерком Холмса.
Вряд ли стоит объяснять, что этот постскриптум явно противоречил увещеваниям Холмса не тревожиться о его безопасности. Я согласился, что ему удастся с большей пользой работать в одиночестве, как это не раз случалось и раньше, но в голову лезли непрошеные мысли, что опасностей будет слишком много для одного человека, даже для такого, как Шерлок Холмс.
Миссис Хадсон просунула голову в дверной проем:
— Доктор Уотсон, к вам мисс Монк.
Выразительное лицо нашей помощницы казалось озабоченным. Она стянула с рук новые перчатки и положила их в карман.
— Здравствуйте, мисс Монк.
— Миссис Хадсон предложила чаю, но для меня это не совсем привычное время. Она такая милая.
— Сядьте, пожалуйста. Я рад вас видеть, принимая во внимание…
— …тот факт, что я уволена? — спросила девушка, улыбнувшись.
— Господи, конечно нет!
Я передал ей записку, и ее глаза, обращенные ко мне, загорелись тревогой.
— Что он собрался делать в одиночку?
— Пожалуй, Шерлок Холмс — самый одинокий человек, который встречался мне в странствиях по трем континентам. Боюсь, я не лучше вашего представляю, чем он сейчас занят.
Кусая губы, Мэри Энн подошла к почти угасшему огню и воинственно пошуровала кочергой угли.
— Утром, еще до завтрака, мне пришла от него телеграмма. Я не собираюсь получать деньги за то, что провожу время в пабах, болтая с пьяными девицами, — объявила она, распрямившись. — Что мы будем теперь делать?
— В прошлый раз это времяпрепровождение дало весьма интригующие результаты.
— Это был подарок судьбы, но колодец иссяк. Вроде бы я уже напала на след, но все речи мисс Лэйси сводились к тому, что Тесак способен перемещаться подобно электричеству. Бедняжка, как видно, находилась под воздействием опия… Ничего не придумали?
— Мисс Монк, я давно свыкся с мыслью, что большая часть того, что нам непонятно, для Холмса ясна как день. Было бы крайне глупо совершать какие-то опрометчивые поступки.
— Будь я проклята, если мы бессильны хоть что-нибудь сделать! Пусть даже это будет патрулирование улиц в полосатых нарукавных повязках.
— Что ж, — задумчиво сказал я, — Холмсу, несомненно, пойдет на пользу, если репутация Лесли Тавистока будет подмочена.
— Вы про этого писаку? С радостью увидела бы грязь на его лице.
Мэри Энн вскочила с места и сделала круг по ковру. Ее покрытый веснушками лоб напрягся от раздумий.
— Мисс Монк?
— Ему трудно будет отмыться. Если только это сработает…
— Мэри Энн, о чем вы?
— Доктор, ведь мы очень поможем мистеру Холмсу, если обнаружим, где Тависток добывает свои небылицы?
— Полагаю, что да.