Линда Кейр – Темное озеро (страница 14)
Йен продолжает спрашивать, всё ли в порядке.
Я продолжаю отговариваться тем, что просто нервничаю из-за подачи заявлений в колледжи и необходимости закончить школу как можно лучше, и всей прочей фигни.
И это правда.
Не могу же я сказать ему, что все чертовски не в порядке, но только потому, вероятно, что я слишком много думаю. И мысли мои о том, что я не осмеливаюсь доверить даже дневнику.
Сегодня вечером на его привычный вопрос я ответила:
– У меня просто очень сильно болит живот.
Причем ответила совершенно честно, пусть даже он болел не настолько сильно, чтобы пропустить просмотр «Выходного дня Ферриса Бьюллера»[29]… но я этот фильм уже видела.
– По-моему, мне надо отлежаться.
– Если хочешь, я тоже останусь с тобой.
– Сходи лучше посмотри фильм, – возразила я, почувствовав себя еще более виноватой. – Все будет хорошо, не волнуйся.
– Ты уверена? – спросил он, поглядывая, как другие ребята проходят мимо нас и исчезают в просмотровом зале.
– Абсолютно.
В данном случае моя уверенность была полной, даже если она не распространялась на все наши с ним отношения.
Даллас появился в классе с опозданием. Его всклокоченная шевелюра и более, чем обычно, безумный взгляд наводили на мысль о том, что он провел бессонную ночь. В соответствии с программой курса мы начали изучать творчество Лэнгстона Хьюза[30].
– «О теле электрическом я пою»[31], – начал Даллас.
По такому началу я предположила, что вместо Хьюза мы будем изучать поэму Уолта Уитмена.
Повернувшись к доске, он начал что-то писать. Мы сидели, молча читая появляющиеся на доске стихотворные строки.
– О чем я пытаюсь сказать в этих строках? – взглянув если не прямо на меня, то в мою сторону, спросил он.
Все ответы я воспринимала в каком-то искаженном, замедленном звучании.
– О том, что у того бренди ужасный вкус? – предположил Томми Харкинс.
– Его просто нужно распробовать, – с усмешкой заметил Даллас. – Поговорим с вами об этом лет через двадцать.
– О том, что лучше забыть об ужине, – сказала Лола Макджордж.
– Метафорически, – добавила Кристал Томас. – По-моему, вы предлагаете кому-то круто изменить ход его жизни.
– Точно, – Даллас кивнул. – Есть еще какие-то варианты?
Пока я набиралась храбрости дать ответ, то выпала, казалось, из окружающей меня реальности класса со всеми его учениками.
– Вы предлагаете кому-то найти вас… – срывающимся голосом ответила я.
Я искренне думала, что Йен воплощает в себе все мои самые заветные желания.
Мне нравится, как пряди волос падают ему на лицо и как он резко откидывает их назад. Нравится смотреть, как он играет в футбол и баскетбол. Мы оба любим медовые батончики с миндалем, хотя большинство ребят считают наш вкус странным. Мне нравится, что он добрый, внимательный и надежный и что он любит меня. И я люблю его. Искренне люблю. Однако не помню, чтобы он пробуждал во мне ощущение того трепета, который я испытываю сейчас. Постоянно, двадцать четыре часа в сутки, уже целую неделю. Если б я вставила «трепет» в стихотворение, то оценивающая ручка Далласа, наверное, возмущенно проткнула бы это слово.
Я больше не уверена, что люблю Йена.
Может, я просто переросла его? Повзрослела…
Мне не хочется потерять его, но нечестно заставлять его мучиться, удивляясь тому, почему я так изменилась, почему перестала вести себя так, как раньше. Почему пребываю в странном замешательстве.
Я почти не сплю и с трудом заставляю себя хоть что-то съесть.
Нечестно избегать встреч с Йеном, пытаясь успокоить его тем, что всё в порядке, раз я боюсь признаться ему в том, о чем думаю на самом деле.
У меня нет другого выбора.
Именно так надо поступить. Правильно.
Но что, если я ошибаюсь?
Что, если у меня просто разыгралось воображение?
В вечерних сумерках я могла бы не узнать Далласа, опиравшегося на скамейку возле здания Коупленда, если б не огонек сигареты и струйка табачного дыма с вишнево-апельсиновым ароматом.
– «Не смоли сигаретой»? – спросила я, остановившись перед ним.
Вместо ответа он вынул сигарету изо рта, вздохнул и вставил ее в мои губы.
Не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть взгляд острейшей боли и затуманенные ею глаза Йена, когда я сообщила, что, по-моему, нам надо отдохнуть друг от друга.
Мне пришлось смириться с этим фактом. Как бы сильно я ни страдала, Йен страдал не меньше.
И все же у меня возникло реально жуткое ощущение, будто я реально сошла с ума.
– Почему? – только и сказал он. – Почему…
Я не могла сказать ему правду. В любом случае.
В ней я не признавалась даже себе.
Однако могла думать только об этом. Целыми днями.
– Ты тут ни при чем, – в итоге ответила я, – дело во мне. Мне нужно какое-то время побыть в одиночестве.
Существует ли более мерзкое клише?