Линда Грин – После меня (страница 36)

– Ли сделал мне предложение, – говорю я, вытаскивая левую ладонь из-под стола и показывая кольцо на пальце.

Если папа и почувствовал облегчение от того, что я вовсе не беременная, то он этого никак не показал. Судя по выражению его лица, он и таких слов от меня услышать никак не ожидал.

– Ты выходишь замуж? – спрашивает он, и его лицо как-то странно при этом кривится.

– Я знаю, что это, наверное, кажется со стороны чрезмерно поспешным, но я люблю его, папа, а он любит меня. И он для меня очень даже подходит. Я в этом уверена.

– Все всегда так думают, когда женятся или выходят замуж, Джесс.

– Ты говорил, что он тебе понравился, папа.

– Да, говорил. И сейчас могу это сказать. Однако я с ним почти не общался.

– В чем же тогда проблема?

Он снимает молоко с плиты и медленно наливает его в мою кружку.

– Проблема, – говорит он, поворачиваясь и передавая мне какао, – заключается в том, что я тебя очень сильно люблю и не хочу, чтобы ты влипла в какие-либо неприятности.

– И что теперь? Мне, получается, не следует ни с кем встречаться из опасения, что они могут меня потом бросить?

– Нет. Но ты и сама сказала, что это все чересчур поспешно.

– Некоторые люди ждут годами, но все потом все равно получается не так, как хотелось бы. Вспомни, например, тетю Сару.

– Да, я знаю, – говорит он, садясь напротив меня. – Но это была не ее вина. Она ведь не могла предвидеть, что он станет тайно встречаться с кем-то еще менее чем через год после их свадьбы.

– Нет, не могла, но до этого она была рядом с ним девять лет. Вот что я имею в виду. Человека невозможно изучить досконально.

– Может, и нельзя, но у людей больше шансов наладить прочные отношения, если у них уже несколько лет за спиной.

Я ударяю ладонью по столу. Папа от неожиданности едва не подпрыгивает. Мне хочется крикнуть ему, что у меня нет нескольких лет. Для меня – сейчас или никогда.

– Послушай, я, как и ты, совсем не хочу испортить свою жизнь. Тебе нужно наконец просто позволить мне жить своей собственной жизнью. Именно это сказала мне мама перед тем, как умерла. Она сказала, что я должна быть честной с самой собой и должна жить той жизнью, о которой всегда мечтала.

Цитировать маму – это подло. Я это знаю. Но мне необходимо задействовать все рычаги для того, чтобы привлечь папу на свою сторону. Я хочу, чтобы он был рад предстоящему событию. Мне кажется, что тогда ему впоследствии будет легче.

Папины глаза становятся такими жалостными, как у олененка Бэмби. Он встает, подходит ко мне и прижимает мою голову к своей груди.

– И она, конечно же, была права. Твоя мама всегда была права. Мне просто тяжело отпускать от себя мою маленькую девочку.

Я встаю и крепко его обнимаю, вытирая при этом свои слезы о его плечо в кардигане.

– Я никогда не перестану быть твоей дочерью.

– А я никогда не перестану за тебя переживать. Я не смог бы выдержать, если бы тебе снова пришлось страдать.

Не сдержавшись на этот раз, я всхлипываю. Папа тянется рукой к кухонному столу и, достав из коробочки салфетку, передает ее мне.

– Ты уверена в нем, Джесс? Может, тебе просто очень сильно вскружил голову симпатичный парень с классной работой и красивой машиной?

Я качаю головой:

– Послушай, ты же знаешь, что я на это так просто бы не повелась.

– Он купил тебе очень много чего. И свозил тебя на дорогостоящий отдых.

– Да, но я не поэтому выхожу за него замуж, понятно? Если бы наш принц Гарри попросил меня выйти за него замуж, я бы сказала «нет» – потому что я не люблю его и потому что он рыжий.

Папа улыбается и вытирает в углу своего глаза слезу.

– А еще я могу тебе сказать, что чувствую, что Ли – мой суженый. Никто никогда не обращался со мной так, как это делает он. Он заставляет меня чувствовать, что я – особенная.

Папа медленно кивает.

– Так вы уже назначили дату?

– Июль.

– В этом году?

– Да.

– Ты не…

– Нет. Я уже говорила тебе, что он – человек ответственный. Мы просто не видим никакого смысла в проволочке.

Папа некоторое время молчит. Я знаю, чем он сейчас занят: он пытается понять, что сказала бы в подобной ситуации мама.

– Ну ладно, держи меня в курсе того, что тебе может понадобиться. Я имею в виду, что, само собой разумеется, я все это оплачу.

– Тебе нет необходимости это делать. Все оплатит Ли.

– Платить вообще-то должен отец невесты.

– Знаешь, папа, такой подход – это уже как бы прошлый век.

– Что? Мужчина уже больше не может оплатить свадьбу собственной дочери?

– Это просто вопрос здравого смысла. Ли зарабатывает намного больше, чем ты. А расходы обещают быть немалыми.

– Значит, бракосочетание будет проходить не в церкви у нас на улице?

– Нет. Ли хочет арендовать помещение в каком-нибудь отеле в Лидсе. Анджела собирается помочь организовать это.

У папы такой вид, как будто ему врезали ногой по зубам.

– Она предложила это потому, что мамы нет в живых и она не может это сделать. Мне не хотелось обижать Анджелу отказом.

– Ну да, конечно.

– Может, ты сможешь помочь нам советом по поводу угощений? Поможешь составить меню или что-то в этом роде?

Он идет к раковине и начинает мыть кастрюлю, в которой подогревалось молоко. Я знаю, что ему больно, но больше мне ничего не приходит в голову, я не знаю, что еще могла бы ему сейчас сказать.

– Ну ладно, – говорю я. – Я, пожалуй, сейчас пойду к себе, мне нужно подготовиться к завтрашнему дню.

– Да, – соглашается папа. – Знаменательный день. В этом году таких дней будет немало.

Я чувствую себя не в своей тарелке, стоя на платформе на станции Митолройд без Сейди. Я чувствую себя не в своей тарелке еще и потому, что вышла из дому в половине восьмого утра, не говоря уже о том, что я одета как какая-нибудь девушка, стоящая за прилавком с косметикой в магазине «Бутс».

Ли сказал, чтобы в свой первый рабочий день я обязательно была «хорошо запряженной». Я раньше слышала этот термин только применительно к лошадям, а применительно ко мне, я думаю, он имел в виду прическу, макияж и одежду, при этом вовсе не рассчитывая на то, что я буду изображать из себя цирковую пони, выставляемую для показухи.

Впрочем, я все же почувствовала себя показушницей. Я обычно вообще не использую косметику до одиннадцати часов утра. Во всяком случае, в такой степени. Я забыла про губную помаду (возможно, потому, что я не привыкла ее использовать), но я исправлю эту оплошность, когда приеду в Лидс. Я не хочу быть одной из тех женщин, которые красят себе губы помадой в поезде, глядя в зеркальце.

Когда я иду по платформе, какой-то парень в сером костюме быстро окидывает меня взглядом. Я уже собираюсь крикнуть ему: «На что ты таращишься, придурок?» – но тут мне приходит в голову, что это будет как-то не по-секретарски. Хотя во мне, конечно, очень мало секретарского. Я с таким же успехом могла бы играть роль секретаря в какой-нибудь пьесе: театральный грим, парик, соответствующий наряд, попытка ходить и разговаривать, как какой-то другой человек, быть другим человеком. И все это – в отчаянном стремлении понравиться зрителям.

В данной ситуации я даже рада, что Сейди нет рядом со мной. Она стала бы задавать мне неприятные вопросы. Она спросила бы меня, в какую, черт побери, игру я играю. И я не имею ни малейшего понятия, что бы я сказала ей в ответ.

Поезд подъезжает к станции, и люди смещаются поближе к краю платформы. Я совсем забыла о том, что при входе в вагон надо еще потолкаться, чтобы занять место получше. Мне, возможно, вообще не достанется сидячего места. В такое время очень многие садятся на этот поезд в Хебден-Бридже. Двери вагонов открываются. Я чувствую, как кто-то подталкивает меня сзади. У меня в груди холодеет. Мой мозг начинает лихорадочно работать. Я думаю об этой поездке, о толкающихся телах, о людях, которые дергаются, когда поезд резко снижает или набирает скорость. Я начинаю применять один из тех приемов, которым меня научил психотерапевт. Мне необходимо вернуть себя в центр. Необходимо не позволять себе самой сходить с рельсов. Это мне совершенно не нужно в первый день на новой работе.

Я направляюсь к свободному месту между пожилой женщиной и мужчиной средних лет в плаще с поясом. Я смотрю на женщину, потом на ее сумку, которая стоит на свободном месте, и задаюсь вопросом, не из тех ли она людей, которых обязательно нужно попросить, чтобы они убрали свою сумку. Но она вздыхает и, положив сумку себе на колени, смотрит на меня с таким видом, как будто ей очень жаль, что ее сумке доставили такое неудобство.

Я достаю телефон. Так в поезде поступают все, кому не с кем разговаривать. Я щелкаю на иконке «Фейсбука», но захожу на главную ленту новостей, а не в свою «Хронику». Мне приходит в голову, что впервые за все время пользования «Фейсбуком» я могу разместить публикацию с действительно стоящей новостью – новостью о моей помолвке. Впрочем, я не стану этого делать. Прежде всего потому, что я сомневаюсь, что это вызовет одобрение со стороны Ли. Кроме того, я ни в коем случае не хочу, чтобы Сейди узнала о моей помолвке подобным образом. Какими бы напряженными ни стали наши отношения, Сейди – как и никто другой – не заслуживает того, чтобы узнать, что ее лучшая подруга собирается выйти замуж, лишь через «Фейсбук».

Я перемещаюсь вниз по страничке, выискивая что-нибудь хоть немного интересное или забавное. Большинство публикаций – какие-то дурацкие селфи и сообщения обо всякой ерунде. Никто не размещает в «Фейсбуке» ничего серьезного. Никто не сообщает ничего плохого или грустного о своей жизни. Те, кто размещает свои публикации в «Фейсбуке», – это, похоже, главным образом люди, пытающиеся делать вид, что они очень классно проводят время. Возможно, Ли прав – «Фейсбук» постепенно отойдет. Мне кажется, что ситуация в «Фейсбуке» была намного лучше тогда, когда он только был создан, – то есть до того, как туда массово рванули все родители. Именно поэтому я надеюсь, что Анджела не будет пытаться найти меня в «Фейсбуке». Я уже не смогу написать ничего откровенного, если моим другом по «Фейсбуку» станет моя будущая свекровь.