Линда Бруннен – Кай (страница 6)

И это подталкивало её к мысли, которая не давала покоя, повторяясь, как навязчивая мелодия: «Не всё, что он говорит, – правда. Но каждое слово – искренне. В той или иной степени. Он верит в свою версию. Или научился в неё верить».

Может, память – не более чем редактор, переписывающий прошлое так, чтобы в нём можно было выжить? Может, он не лжёт – просто рассказывает ту правду, которая позволяет ему смотреть на себя в зеркало?

Вечером, сидя на диване в своей тесной студии – с окнами, выходящими на кирпичную стену соседнего здания, и холодильником, который гудел слишком громко, – Виктория просматривала записи. Голос Кая звучал из динамиков ноутбука, и она слушала его снова и снова, останавливая на паузах, перематывая назад, пытаясь поймать что-то между строк. Интонацию. Фальшь. Правду.

Она открыла параллельно свои заметки – показания других людей, статьи, старые интервью, – и начала сопоставлять. Как детектив, раскладывающий улики на полу. Или как прокурор, готовящий обвинение.

И где-то между третьим прослушиванием и второй чашкой остывшего кофе до неё дошло с холодной ясностью: она стала частью его мира. Не наблюдателем. Не просто журналистом с диктофоном. Частью. Он пустил её внутрь, показал раны, которые не показывал никому. А она… она всё записывала. Каталогизировала. Анализировала.

Исследователем она осталась. Всегда оставалась. Даже когда он говорил о боли, её рука машинально тянулась к ручке. Даже когда его голос ломался, часть её мозга отмечала: «Хорошая цитата. Запомнить».

И чем дальше она погружалась в его историю, в его жизнь, в тот лабиринт правды и самообмана, который он построил вокруг себя, тем яснее понимала: игра только начинается. То, что она собрала, – лишь первый акт. Дальше будет сложнее. Больнее. Опаснее.

В её сердце одновременно жили два ощущения, враждующие, несовместимые, но неразделимые: желание довериться – по-настоящему, без оглядки, без профессиональной дистанции – и холодная осторожность, инстинкт выживания, нашёптывающий, что каждый шаг может оказаться в пропасть. Страх разрушить всё одним неверным словом, одним неловким вопросом. Или, что ещё хуже, разрушить себя – ту часть, которая ещё помнила, что значит быть человеком, а не машиной по добыче историй.

И под маской дружбы – лёгкой, почти непринуждённой, которую она надевала каждый раз, встречаясь с ним, прогуливаясь среди огней Сохо и вдоль Хай-Лайн, делясь кофе и молчанием, – Виктория готовила свой следующий ход. Обдумывала. Взвешивала. Калибровала.

Шаг, который может приблизить её к цели – к той статье, которая изменит всё, которая докажет Дженнифер и всем остальным, что она чего-то стоит.

Глава 4. Трещины в броне

Они встретились в тот день поздно – когда сумерки уже опустились на улицы Трайбека, и город за запотевшими окнами кафе казался мягким, размытым акварелью. Кай выбрал столик в дальнем углу, подальше от входа и чужих взглядов, заказал вино для них обоих, говорил мало. Его движения были медленными, словно преднамеренно неторопливыми, будто он экономил энергию или оттягивал момент, когда придётся говорить о важном.

Это было одним из тех мест, что помнят старый Нью-Йорк: потёртые кожаные диваны, приглушённый свет ламп под абажурами, запах свежемолотого кофе, смешанный с ароматом старого дерева от барной стойки. На стенах висели чёрно-белые фотографии – джазовые музыканты прошлых десятилетий, афиши давно прошедших концертов, пожелтевшие вырезки из газет. Всё это создавало атмосферу ностальгии, будто время здесь текло иначе, медленнее, давая передохнуть от безумного ритма города.

Виктория села напротив, положила блокнот на столик, но пока не открывала его. Внутри она ощущала странное, почти физическое противоречие: два чувства, борющиеся за контроль. Рвение – жадное, профессиональное, нашёптывающее «это твой шанс, не упусти, давай глубже, жёстче, добей до правды». И осторожность – человеческая, хрупкая, умоляющая «не разрушь это, не предавай того, что между вами возникло». Две силы, которые никак не могли договориться, кто из них главный. Кто она сейчас – журналист или просто человек, сидящий напротив другого человека?

На какие жертвы она готова пойти ради карьеры? И какова настоящая цена правды, если эта правда – живая, ранимая, пульсирующая чьей-то болью и кровью?

– Я не всегда был таким, – сказал он вдруг, глядя в бокал с красным вином, которого так и не коснулся губами. Его голос дрогнул – едва заметно, но она услышала. Он не выглядел слабым. Просто усталым. Усталым до той степени, когда усталость становится резкой, как открытый нерв. – Раньше я был беспечным. Мы все были молоды и искренне верили, что мир к нам прислушается. Что если ты честен в своей музыке, если вкладываешь душу – это имеет значение. Что этого достаточно.

Он замолчал, отставил бокал и достал из внутреннего кармана куртки небольшой сложенный лист бумаги – пожелтевший, истрёпанный по краям, исписанный карандашом. На нём, как разглядела Виктория, когда он развернул его на столе, были записаны обрывки слов, незаконченные строчки, зачёркивания и пометки на полях. Черновик песни. Или молитвы.

Его пальцы едва касались края листа – осторожно, почти благоговейно, как будто прикасаться было болезненно. Как будто этот клочок бумаги хранил в себе не просто слова, а целую жизнь, которой больше нет.

– Это – первые тексты, – произнёс он, – те, что я писал в том старом подвале. Я помню запах тех ночей: кофе, пот, сигаретный дым и гитарный жир. Я писал, не думая о славе. Просто выпускал из себя что-то, что казалось честным.

Он говорил спокойно, ровно, почти монотонно – но в словах сквозила тревога, тонкая и острая, как трещина в эмали фарфоровой чашки, которая ещё держит форму, но вот-вот расколется от малейшего давления. Виктория наблюдала за ним, и впервые за все их встречи она смотрела не как хищник, выслеживающий добычу, не как журналист, собирающий факты для разоблачения. Она смотрела как человек, замечающий тонкие переломы чужой души – невидимые трещины, по которым можно прочитать всю боль, что накопилась за годы молчания.

И это ощущение было новым. Неудобным. Оно не вписывалось в рамки профессиональной дистанции, которую она привыкла держать. Но оно было живым. Настоящим. И это пугало её больше, чем любой дедлайн.

– И потом появилась Эшли, – произнёс он после долгой паузы, словно набираясь сил перед прыжком через пропасть. Словно переходя через рубеж, который долгое время был закрыт на замок, опечатан болью и стыдом. – Эшли Ривз.

Имя повисло в воздухе между ними – тяжёлое, заряженное, как грозовое облако перед разрядом.

– Эшли была… – Он замолчал, подбирая слова, и Виктория видела, как напрягается его челюсть, как пальцы сжимаются вокруг бокала. – Она умела быть на сцене так, будто она и есть центр вселенной. Не нарочито, не фальшиво. Естественно. Она знала, как улыбнуться – и зал замирал. Как посмотреть в камеру – и миллион человек думали, что этот взгляд предназначен лично им. Она умела заставить публику поверить. В неё. В нас. В то, что мы делаем.

Он сделал глоток вина – первый за весь вечер – и продолжил тише:

– Мы доверяли друг другу. Безоговорочно. Она была не просто участницей группы, не просто голосом на записи. Она стала… близким человеком. Другом. Сестрой, почти. – Его голос надломился. – Я думал, что мы творим вместе. Что мы строим что-то большее, чем просто карьера. Что между нами есть связь, которую не разорвать.

Её имя пронеслось по небольшому залу кафе, как холодный сквозняк, заставляя Викторию непроизвольно вздрогнуть. Она быстро, почти машинально, записала в блокноте: «Эшли Ривз – партнёрша по группе, близкие отношения, конфликт, обвинения». Буквы легли на бумагу ровно, профессионально, без эмоций.

Но краска чернил казалась бледной, почти призрачной рядом с тем, что происходило сейчас в груди Кая – с той болью, которую он не мог спрятать, даже если пытался. Она видела это в его глазах, в том, как он отводил взгляд, будто стыдясь собственной уязвимости. В том, как его дыхание стало чуть глубже, чуть тяжелее, будто каждое слово давалось физическим усилием.

И Виктория поняла: сейчас он расскажет что-то, что изменит всё. Ту версию истории, которую она собирала по кусочкам. Или ту версию его самого, в которую она почти начала верить.

– Она писала свой голос в наших песнях, – продолжил он, и в его голосе впервые за весь вечер прорвалась открытая боль – не прикрытая иронией, не спрятанная за усталым цинизмом, а просто боль, сырая и незащищённая. – Сначала так мягко, так незаметно, что я не обратил внимания. Думал, это естественно – мы же вместе работаем, вдохновляем друг друга. Но потом… потом однажды я случайно услышал её демозапись. Песни, которые она якобы написала сама, для сольного проекта.

Он замолчал, и Виктория видела, как напряглись мышцы его шеи, как он сглотнул, будто следующие слова физически больно произносить.

– Мелодии, которые я помнил, как свои. Риффы, над которыми я сидел ночами в студии, пока все спали. Слова, которые начинались точно так же, как я начинал их в том подвале на Бликер-стрит, когда мы ещё были никем. – Его голос задрожал. – Я спрашивал её. Прямо. «Эшли, это же наша песня. Та, что мы записывали в марте. Помнишь?» А она… она просто улыбалась. Той своей улыбкой, которая всегда работала. И говорила: «Это вдохновение, Кай. Мы все питаемся тем, что вокруг нас. Разве не так работает творчество? Мы все влияем друг на друга».