Линда Бруннен – Кай (страница 2)

Она вышла из переговорной, и шум редакции обрушился на неё, как волна после отлива: стук клавиатур, обрывки телефонных разговоров, чей-то смех у кофемашины – всё это вернулось разом, слишком громко, слишком живо. А в голове билась одна мысль, настойчивая, как метроном: две недели. Две недели – это не срок. Это ультиматум, упакованный в вежливую формулировку.

Виктория знала правила игры. Если она промахнётся – не просто упустит шанс. Она потеряет место, которое последние годы удерживала с таким же напряжением, с каким альпинист держится за последний выступ скалы. Дженнифер не сказала этого вслух – не было нужды. Слова висели в воздухе невысказанные, но абсолютно ясные: если ты не справишься, найдутся другие. Моложе. Быстрее. Голоднее. Дешевле. И никто даже не вспомнит твоё имя через месяц.

Она прошла по коридору, и её ноги несли её автоматически, как корабль по знакомой реке. Несколько минут она уделила на своё рабочим моментам, пробежала взглядом почту, ответила на пару сообщений, и всё это было делом рук, выполненным машинально – чтобы не думать о том, что сейчас решается её судьба.

В кафе внизу на первом этаже здания, перед тем как покинуть офис, она сделала короткую попытку быть собой: купила маленький круассан, поставила телефон в беззвучный режим и на секунду закрыла глаза. В этой секунде она представила, как встречается с Каем, как он открывает ей дверь в свою уязвимость, а она – холодная и расчётливая – копается в ней, чтобы вынуть правду и преподнести её на серебряном блюде. Мысли тут же метнулись туда, куда ей не хотелось их пускать – в ту зону, где личное и профессиональное переплетались, как корни старых деревьев. Она всегда держала эти миры раздельно, как два отсека на тонущем корабле: если один даст течь, второй ещё продержится. Это был именно тот случай, которого она избегала годами – когда нельзя провести черту между работой и жизнью, когда одно неизбежно затопит другое.

И цена ошибки становилась другой – не профессиональной, измеримой в цифрах и строчках резюме, а человеческой. Той, что не восстанавливается. Если она промахнётся, пострадает не только карьера. Рухнет что-то более хрупкое – доверие, связи, может быть, последние остатки веры в то, что она ещё способна отличить правду от сделки.

Две отведённые ей недели начались сегодня.

Когда она вышла на улицу, город ударил её по лицу – резким запахом бензина и тем особым шафл-ритмом Нью-Йорка из микса шагов, мелодий звонящих телефонов, хлопков дверцей такси, бормотания уличного проповедника. Она не стала медлить. Медлить – значит сомневаться, а сомнения сейчас были роскошью, которую она не могла себе позволить.

Первым делом – Маркус. Он был не просто контактом, он был ключом к запертой двери. Если Маркус даст имя менеджера, если согласится хотя бы намекнуть, если хоть одна ниточка потянется к Каю Моргану – тогда у неё появится шанс. Призрачный, но шанс.

Она достала телефон и набрала к счастью сохранённый когда-то номер, который был сейчас важнее, чем пароль от сейфа с последними сбережениями. Гудки. Один. Два. Три.

На другом конце провода щёлкнуло, и голос, который она услышала, был именно таким, каким она его помнила: грубоватым, с хрипотцой от тысяч сигарет и бессонных студийных ночей, когда рассвет застаёт тебя за пультом, а не в постели. Маркус Блейн никогда не был человеком, который легко отдаёт что-то ценное. Информация для него – валюта, и он не из тех, кто раздаёт её направо и налево.

– Да, – бросил он вместо приветствия, и в этом одном слоге было всё: усталость, настороженность и лёгкое раздражение от неожиданного звонка.

– Маркус? – сказала она сразу, не представляясь. Было не время на ритуалы. – Ты помнишь меня? Мы делали ту серию про независимые студии.

Пауза. Потом сухой смешок.

– Помню, – сказал он. – Ты та, что любит смотреть в микрофон и говорить громче, чем нужно. Что тебе надо?

– Кай Морган, – сказала она. – Ты с ним работал. Мне нужно знать, как до него достучаться. Pitchfork готовит интервью. У нас две недели, чтобы получить его комментарий и показать всю картину. Ты можешь помочь?

На другом конце провода послышалось задумчивое дыхание. И затем: – Кай? Чёрт, детка, с ним сейчас мало кто разговаривает. Он убрался из паблика. Говорят, у него был разрыв в отношениях, и он ушёл в себя. Его менеджер не берёт звонков от журналистов. Большую часть инфы обрубили сверху.

– А «The Nowhere»? – спросила Виктория, и в её голосе прозвучала нота, которую она не планировала – что-то между надеждой и отчаянием. Она вспоминала слухи о том баре в Ист-Вилледже, полуподвальной дыре с облупленной вывеской, куда Кай якобы захаживал в те времена, когда ещё существовали случайные встречи, живая музыка и спонтанность – до того, как его жизнь превратилась в систему юридической защиты.

Маркус хмыкнул – коротко, без радости, звук человека, который слышал этот вопрос раньше и знает, к чему он ведёт.

– Говорят, он ходил туда, – произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. – Людям, которые ходят в «The Nowhere», нравится одно – ощущение, что их не узнают. Что там можно просто быть, а не играть роль. Но это всего лишь слухи, Вик. Сплетни барменов и завсегдатаев. – Он помолчал, и в этой паузе слышалось предупреждение. – И, честно говоря, мне не особо хочется лезть в это дерьмо. Это его личное пространство, понимаешь? Последнее, что у него осталось. Ты точно уверена, что тебе это надо?

Виктория почувствовала, как пальцы сильнее сжали телефон – так, что костяшки побелели. Внутри боролись две правды: одна говорила «это работа», другая шептала «это наглость».

– Мне нужно знать, где он, – сказала она тише, чем планировала, но твёрже, чем ожидала от себя. – И если у тебя есть хоть малейший шанс свести нас – я приму это как подарок. Обещаю, что не приду туда хищником с диктофоном и списком вопросов. Мне нужен разговор. Настоящий. Человеческий. – Она сделала вдох, и следующие слова дались ей с трудом, потому что она не была уверена, что верит им сама. – И если он не будет готов говорить – я уйду. Честное слово. Без статьи, без скандала. Просто уйду.

Наконец он вздохнул – устало, почти обречённо.

– Слушай, – произнёс он, и в его голосе появилась осторожность человека, идущего по минному полю. – У меня нет никаких гарантий. Всё, что я знаю, – это слухи, обрывки разговоров. Но есть один парень, он иногда пересекается с людьми из круга Кая. Не близкими – так, орбита. «The Nowhere» – это не выдумка, он там реально бывает. – Пауза, затем голос стал жёстче, почти предупреждающим. – Но если ты всё-таки решишь попробовать – забудь про обычные методы. Никакого журналистского подхода. Никаких блокнотов на столе, никаких диктофонов в кармане. И даже не думай записывать без его ведома – он на это реагирует не просто остро, он на это реагирует болезненно. У него паранойя уровня, когда ты начинаешь проверять, не следят ли за тобой из розеток.

Виктория кивнула, хотя он не мог этого видеть, и в горле перехватило – не от страха, а от понимания, что дверь приоткрылась. Совсем чуть-чуть, но приоткрылась.

– Я понимаю, – ответила Виктория. – Спасибо, Маркус.

– И Вик? – голос Маркуса потеплел, как будто он делал ей одолжение. – Береги себя. Эти истории любят ломать тех, кто их пишет. Особенно если ты слишком ей увлечёшься в процессе.

Она улыбнулась и, прежде чем успела подумать, слова прозвучали на автомате: – В журналистике нет места сентиментальности.

«Но», – подумала она, когда положила трубку, – «в жизни, похоже, место сентиментальности всё ещё есть. И именно она делает её такой непредсказуемой».

Она вернулась в офис, и, проходя мимо витрины, задержала взгляд на собственном отражении. В глазах было что-то, чего она раньше не замечала: не только усталость, но и решимость, которая пахла свежий лёд в бокале. Две недели. Одно из двух – запомниться или исчезнуть.

Она села за стол и уже в уме начала выстраивать план действий: «The Nowhere», работники бара, бывшие участники группы, менеджеры, педантичный подход к информации – и, если повезёт, первая встреча. Если нет – поражение и долгий поиск работы, где ей придётся улыбаться и притворяться, что всё ещё любит тот мир, который помог ей стать собой.

На экране компьютера появилось окно календаря. Она поставила пометку: «Две недели. Кай Морган. Эксклюзив». Потом открыла новый документ и написала заглавие. Под ним – пустота, ждущая, чтобы её заполнили слова.

И пока город за окном продолжал свою неустанную жизнь – сирены скорой, гул метро под асфальтом, крики уличных торговцев, смешанные с музыкой из открытых окон, – Виктория почувствовала то, что когда-то было её наркотиком, её религией: азарт охоты. Не за добычей, не за сенсацией ради сенсации, а за историей. За правдой, спрятанной под слоями лжи и молчания. За шансом, который может превратить её имя из строчки на сайте издательства в заголовок, который будут цитировать.

Только теперь ставки изменились. Стоимость этого шанса измерялась не деньгами и не статусом – она измерялась минутами, которые не спишь, ночами, когда совесть не даёт покоя, и той незаметной эрозией души, которая происходит каждый раз, когда ты выбираешь работу вместо человека. И чем меньше минут будет оставаться, тем безжалостнее будет торг.