Лина Коваль – Обязуюсь любить (страница 3)
Обычно это начинается с ощущения скованности в груди. Будто там, внутри, у сердца разгоняется центрифуга. Все сильнее и сильнее. До того, что нечем дышать, а тело покрывается холодным, липким потом.
Приступы короткие, но довольно мощные.
Кричать — невозможно, но не сегодня.
Осознав, что за спиной Громов. Почувстовав его, как самка, унюхавшая самца, я ору так, будто уже рожаю.
Мужские руки соскальзывают с груди и живота.
— Блядь, что за на хрен? — единственное, что слышу за спиной.
Вернее, единственное, что Костя успевает сказать, потому что кто-то щелкает выключателем и я, едва успев прикрыться простыней, пытаюсь привыкнуть к свету и одновременно с этим плачу, как ребенок.
Навзрыд.
— Что случилось, Соня? — Ваня подлетает ко мне и, обхватив лицо ладонями, смотрит обеспокоенно.
— Он меня трогал. Касался меня. — Я жалуюсь на ничего не понимающего Громова и тут же жалею.
В брата будто бес вселяется.
В воздухе искрит.
Ваня налетает на Костю и бьет ему по лицу кулаком. Громов медленно отшатывается от удара, но, быстро среагировав, наносит ответный удар в челюсть.
Бьет зло. Тоже на нерве.
Успевает посмотреть на меня, но в эту же секунду отворачивается, уходит от следующего удара.
Со стены с жутким грохотом падает картина.
— Боже, не надо… — я прошу. — Прекратите, пожалуйста.
На внезапную потасовку стягиваются все.
— Эй, мужики! Вы все перепутали. Дерутся на свадьбах, мальчишники обычно без драк. — кричит Мирон, но Ваня и Костя не слышат.
Слишком заняты.
Оба будто бы срываются друг на друге. Уровень тестостерона и обнаженных до пояса мужских тел в спальне зашкаливает. Горы мышц и много-много мата.
Все заканчивается, когда Демидов крепко удерживает вырывающегося Костю. Только сейчас замечаю, что Громов в отличие от всех в черном термобелье. Верх теперь изодран, с нижней губы стекает кровь, под глазом начинает зреть фингал, но… удивительно — все это ему идет.
— Успокоились! — в который раз командует Лев. — Вы оба сдурели?
— На хрена ты ее трогал?
— Да блядь… Я уснул! — вызверяется Костя, но они с Демидовым примерно одной комплекции. Выбраться из захвата не так просто.
На меня Громов не смотрит, будто в комнате выросла невидимая стена.
— Откуда я знал, что я здесь не один? Ты сам предложил остаться. Я не напрашивался. Извини.
Это мне?
Со второго этажа доносится детский плач, в комнату заглядывают сонные девушки.
Я чувствую себя ненормальной.
Еще и голой.
Под всеобщие разборки обматываюсь простыней поплотнее и поднимаюсь. Хватаю толстовку с легинсами и перед тем, как скрыться в ванной комнате, чувствую, что волосы и кожу на спине поджигают. Просто взглядом.
Я одеваюсь и, пока все пытаются помириться и обработать расквашенные лица, собираюсь домой. Надо было еще вечером уехать, хотела же.
Уже через полчаса мы с Ваней выходим в ночь из дома.
Он подкуривает. Я морщусь, но молчу.
Открыв багажник, убирает чемодан и открывает передо мной пассажирскую дверь.
В салоне пахнет табаком. Совсем как от Кости.
Значит, вот почему?
Я устраиваюсь на холодном сидении и кутаюсь в безразмерный пуховик, специально купленный в «Балтия Молл» для поездки в родной город, и пытаюсь прийти в себя.
Нет, с дыханием все теперь в порядке.
Шок остался.
Побывать в его объятиях — будто вернуться на Землю после конца света. И ведь понимаю, что все эти чувства напрасны. Он их ни капельки не заслуживает. Не достоин. Ни Ежика, ни меня.
За свой обман Громов должен гореть в аду, но он преспокойно живет в моем городе. Ездит по этим улицам в свой многоэтажный стеклянный офис, где управляет семейной компанией, готовится к свадьбе и прекрасно выглядит.
А я вынуждена прятаться за объемными вещами, бояться рассказать родным, чтобы он не узнал, и… не могу найти себе места на этой планете.
Где справедливость?
И почему я не могу не думать о нем?
Что это за настройка такая?
— Вань…
— М? — поворачивается в полутьме.
— Ты хотел когда-нибудь бросить?
— Курить?
Киваю.
— Было дело.
— И?
— Не осилил. — затягивается.
— Она убивает твои легкие. Прямо сейчас. Каждая сигарета забирает твои дни. По одному…
— А мне нравится… Прикинь?
Я усмехаюсь и думаю, что сама такая.
Мысли о Косте тоже убивают. Также забирают дни, потому что эти три месяца — это не жизнь. Все, что угодно, только не жизнь.
Облизываю пересохшие губы, чувствуя на них свои высохшие слезы.
— Зачем ты его ударил?
— Разозлился. Сильно.
— Из-за меня?
— Из-за себя.
— Не надо…