Лина Коваль – Моя единственная (страница 12)

– Можно мне минуту, Вань?

– Отчего же нельзя? Хоть час, – не сводя глаз с пульсирующей венки на шее, произношу, а затем, когда Тая отворачивается, пялюсь на ее ноги.

Веду себя как идиот. Притом со стажем.

Пытаюсь прислушаться к телефонному разговору, но у Таи какой-то магический голос, который так сразу и не разберешь. Вспоминаю, что можно не подслушивать, а подсматривать, и снова пялюсь на стройные ноги.

Прикурив, зажимаю сигарету между пальцев и нетерпеливо постукиваю пяткой. Новоявленный московский дизайнер заканчивает звонок, поворачивается и чуть испуганно смотрит:

– Ты что? Подслушиваешь?

– Пф… Вот еще. Мне ваши разговоры по барабану. Неровно дышишь к Янковскому?

Она оскорбляется, нервно теребит пояс пальто и убирает телефон.

– При чем тут Максим вообще? По-моему, это ты неровно к нему дышишь. Или попросту завидуешь…

Пф…

– Вот еще. Вы, москвичи, все время думаете, что мы вам все тут обзавидовались, а мы просто живем свою периферийную жизнь и думать про это не думаем, – легко отбиваю.

– Вот и живите, – задирает нос.

Вздыхаю с трудом. С ума меня сведет, зараза.

– Пошли к прорабу, – киваю в сторону синих вагончиков на небольшом островке. – Заодно разбудим. Девять часов, а у них и конь не валялся. Так до пенсии объект не сдадим, а я еще деньги с прибыли потратить хотел.

Двигаясь на расстоянии в пару метров, добираемся до Павла Александровича и следующие два часа проводим в активной работе.

Тая сначала пишет информацию на диктофон, а потом мы возвращаемся к машине, чтобы забрать ее чертежи. Смотрит на меня победно, типа: я же говорила!

Игнорирую, сколько есть сил.

Она намеренно двигается чуть поодаль, всячески указывает мне на выстроенную между нами дистанцию. Я внутренне себя одергиваю, чтобы не оберегать. С ней как-то всегда это по наитию. Естественно получается.

Долго проводим измерения и фиксируем недостающие габариты. Что-то договариваемся поменять, что-то оставить. В работе Тая мне… неожиданно нравится. Живая, участливая, неравнодушная. Не фыркает и не закатывает глаза при указании на ее же ошибки, но четко отстаивает свою точку зрения, когда мы касаемся спорных моментов.

Я довольно быстро с ней соглашаюсь. Не хочется давить авторитетом, да и проект подписывается каждым вторым сотрудником администрации. Вплоть до уборщицы, блин. Реально! Замахаешься пересогласовывать.

На часах уже за полдень, когда мы, уставшие, выбираемся из пыльного бетонного плена.

– Ну все, ребятки, я пойду, – весело сообщает прораб, помахивая каской. – Война войной, а обед по расписанию.

Отвлекаюсь на то, чтобы пожать ему руку, когда слышу треск чуть позади и резкий вскрик.

Да твою мать!

– Ну осторожнее надо быть, – выговаривает Павел Александрович с сожалением. Затылок потирает.

Развернувшись, качаю головой.

– Шлепнулась все-таки?

Смотрю вниз, пока Тая всхлипывает и через сапог поглаживает правую лодыжку. Ступеньку не заметила.

– Только попробуй сказать еще хоть слово, – цедит она, поднимая затуманенные глаза.

Жалко ее становится.

– Не буду, – обещаю, наклоняясь.

– Не надо, – робко просит, пока подхватываю ее на руки. – Я тяжелая.

– Нормальная, – прижимаю ее к груди, на секунду прикрывая глаза.

Этот день будто намеренно решил выжать из меня все соки. А я и так высохший. До дна.

Реально не дышу, пока тащу Таю до «Ренджа». Она сопит, всячески отодвигается. Не Янковский, понятно.

Посадив ее на капот, под редкие всхлипы аккуратно веду по лодыжке пальцами и сжимаю собачку на замке. Тая вздрагивает от боли, когда стягиваю сапог. С трудом, потому что ногу прилично раздуло.

– Сильно больно? – спрашиваю, на хера-то раздумывая: чулки это или колготки?

Поморгав, скидываю в пропасть этот абсолютно ненужный вопрос. Концентрирую все внимание на распухшей ноге.

– Больно, – вскрикивает Тая от легкого прикосновения. – Не трогай. Пожалуйста. Почему я такая невезучая?..

Неловко пытается отстраниться.

Но эту машину смерти уже не остановить…

Прихватываю ногу под коленкой и, нежно поглаживая, исследую кость. Это я так себе говорю. Сам же хаотично вожу рукой по тонкому капрону, уходящему под серую юбку. Замечаю кружево.

Чулки… Да е-мое! Молока мне три пакета за вредность. Напрягаюсь.

– Вань, – Тая жалобно зовет, щурясь от солнца. – Мне в больницу надо.

Усилием воли убираю руки и мрачно киваю. Исключительно на морально-волевых качествах снова несу будущую экс-Соболеву в салон. Там внутри уже столько ее запаха, что сигареты не помогут. Только химчистка.

– Не реви, – говорю, падая на сиденье рядом. На языке снова горечь. – До новой свадьбы заживет.

Глава 11. Таисия

– Долго еще? – спрашиваю.

Пробка. На часы посматриваю. Вечером у меня вылет. Как же теперь?..

Хочу удержать внутри жгучие слезы. Они терзают глаза и норовят вырваться наружу. От боли, от унижения, от душераздирающих воспоминаний.

Что за невезение?.. В чем я провинилась?

Потирая гудящую лодыжку и тяжело дыша, пытаюсь занять все системы организма одной единственной задачей – не смотреть на Соболева. Ничего не замечать. Ни оттеняющего смуглую кожу воротника белоснежной рубашки, ни того, как классно Ваня смотрится за рулем своей любимой машины.

И как они ему идут… И рубашка, и «Рендж Ровер». Очень ему подходят. И сигарета тоже, которую он мнет пальцами левой руки. Во всем проявляется присущая Ване мужская энергетика. Густая и концентрированная.

Нет. Я всего этого не забыла.

Но… Не хотела вспоминать.

Когда расстаешься с любимым человеком, у тебя находится слишком много ненужного: информации, фактов, ассоциаций – его любимый цвет, что он обычно ест на завтрак, как он целуется… Как он пахнет…

Боже. Как он пахнет!..

Взгляд непроизвольно скользит в сторону обтянутого черной тканью плеча и заляпанных строгих брюк. Последнее видится мне особенно милым, оттого и одновременно раздражающим. Никогда не считала неряшливость чем-то хорошим.

Внутри меня загораются красные огни. Сирена заходится воем.

Я не хочу.

Не хочу снова ничего к нему испытывать.

То, как этот мужлан только что меня облапал, пока я сидела на капоте и от неожиданности молча хлопала ресницами, – было просто невыносимо. Ужасающе… И… это вряд ли похоже на осмотр поврежденной конечности.

Ну нет.

Наша песня хороша, начинай сначала.

Этот спектакль вновь о том, что Иван Соболев вертел на одном месте все обстоятельства этого мира. Ему по барабану.