Лина Гончарова – Мышонок (страница 2)

Да и зачем им сейчас пытать меня голодом, если они не сделали этого раньше. Зачем тогда были огромные запасы еды, разве может быть интересно, как человек день за днем вскрывает консервные банки.

Неопределенность мучительно тянет мои уставшие нервы.

А ещё сегодня я не слышала голоса сына, мне от этого страшно, пусть я и привыкла к такому жуткому непостоянству. Утешаю себя мыслью о том, что, раз он не плачет, значит, с ним всё в порядке – настолько, насколько возможно. Хотя и не верится.

Надеюсь, они его кормят, и не так, как меня. Хоть как-нибудь кормят.

Раньше маленький так плохо ел, что ни один прием пищи не бывал завершен даже наполовину. Я рисовала ему веселые мордашки на каше, вырезала зверушек из овощей, и на дне каждой тарелки от него прятался портрет героя любимых мультфильмов. Сын размазывал кашу, раскидывал овощи по столу, а тарелки сбрасывал на пол. Ему всё не нравилось, он плакал, я плакала, с трудом сдерживала раздражение и всё начинала с начала. А тут вряд ли кто с ним так церемонится.

Всё из-за меня. Когда он родился, моего молока было критически мало, и очень быстро оно полностью кончилось. Сын, раздраженный и злой, пытался тянуть остатки из моей бесполезной груди, пока я наконец не додумалась, чего ему не хватает. Смесь он выплевывал, раз за разом требовал грудь, но во мне просто не было ничего, ни капли, одни воспоминания. И он злился всё больше, как умеют злиться только младенцы. Морщился, кричал, впивался беззубыми деснами, и я от усталости и бессилия лезла на стену. И как бы я хотела сейчас вернуться в то ушедшее время и приложить к себе его крошечную головенку. Пусть он кусал бы меня до крови, пусть выкручивал и тянул, лишь бы был рядом.

День 273 моего заключения.

Вскрыта предпоследняя банка фасоли. И ещё меня посетил неожиданный гость, правда, вовсе не тот, о котором я так долго гадала.

В стыке плинтуса и дощатого пола давно появилась прореха, я всё думала, что это жуки-древоточцы, но сегодня смогла разглядеть.

В разрастающейся щели появился крошечный нос, весь в опилках, оттого казавшийся светлым. Его обладатель целый день вгрызался в измученный плинтус, и к вечеру дыра разрослась достаточно для того, чтобы гость показал себя целиком.

Крошка-мышонок. Совсем как тот, о котором я недавно писала сказку для сына. Он выбрался из своего лабиринта.

В тусклом освещении ночника – моего единственного светила – я видела его гнутую серую спинку, взъерошенную серую шубку и худые бока, под шерстью ходящие ходуном. Ему, как и мне, было нечего есть.

У меня была только фасоль. Я подцепила пару штучек из банки и положила их недалеко от мышонка, чтобы его не спугнуть. Он меня будто не замечал, не раздумывая направился к угощению, деловито обнюхал и приступил к ужину, обхватив фасолинку своими миниатюрными лапками.

Я наблюдала, от восторга забыв как дышать. Так давно я не видела живую душу, никого и ничего нового в этих четырех тесных стенах.

Тем временем мышонок наелся, оставил половинку фасоли, насколько смог запихнул её себе в рот и юркнул обратно в щелку между полом и плинтусом. Я ещё долго смотрела ему вслед как зачарованная. Чудный малыш, лучшее, что случилось со мной с тех пор, как я здесь оказалась.

А потом я услышала ИХ.

Вряд ли это были мои похитители, но если так, то дела мои совсем плохи.

Стены задрожали, пропуская насквозь нарастающий рокот незнакомых мне голосов. Не один и не два – десятки, бормочущие, рычащие, хриплые, грубые. Я не разбирала слов, но в этом и не было необходимости, угроза слышалась между строк. Своим гулом словно тупым ножом они вскрывали мне голову, въедались в сетчатку, оставляя ожоги.

Мне больше всего хотелось бежать, спрятаться от этого шума, зажать уши, лишь бы не слышать, но я не могла шелохнуться, и бежать было некуда. Застыла на том же месте, где прощалась с мышонком, на полу в центре комнаты, неподвижно сидела, каменея с каждой секундой всё больше. Чувствовала, как всё быстрее колотится сердце, прорываясь сквозь ребра, и как волосы на затылке становятся дыбом, а по позвоночнику вниз растекается холод.

Голоса гудели, и я больше не понимала, снаружи они или уже внутри моей головы. Будто тысячи муравьиных лап пробегали по черепу, выдавливая сквозь трещины нежное серое вещество.

Тени от ночника пришли в движение, заметались по потолку и стенам будто бешеные летучие мыши. Свист их крыльев вплетался в рокот злых голосов, проносясь на самой границе слуха.

Я хотела кричать, но горло сковала судорога, так что даже дыхание почти прервалось.

Голоса перешли на крик, оглушительный визг, тени взлетали и падали, врезались в мои руки и ноги, впивались в голые плечи, не оставляя следов.

Я была каменной статуей, почти вся, почти целиком, только по щекам лились горячие слёзы – всё, что во мне осталось живого. Я просто ждала, когда уже остановится сердце, чтобы муки мои прекратились.

Но тут погас свет. Больше я ничего не запомнила.

У мамы большие сильные крылья, она может летать далеко-далеко, долго-долго.

А птенчик не мог. Он конечно уже сильно подрос с тех пор, как сквозь трещину в скорлупе впервые увидел солнце, уже оперился и пытался сам размахивать крыльями. Но не взлетал.

Ему было обидно. Мама такая яркая и красивая, так легко поднималась вверх над гнездом, будто её подхватывал ветер. А малыш так и оставался внизу, серый, невзрачный и слабый.

И тогда птенчик решил – как только мама в очередной раз улетит, он сделает ЭТО. Изо всех сил оттолкнется от выложенного ветками края, и пусть дальше его несет воздушный поток.

Так он и поступил. Стоило маме покинуть их дом и раствориться в небе крошечной точкой, птенчик выбрался из уютной пуховой кроватки и влез на тонкую веточку, трамплином выглядывающую из гнезда. Далеко внизу раскинулось зеленое море, чужое и незнакомое, полное свободы и приключений. Птенчик верил, что сможет взлететь.

Перебирая тонкими лапками, он выползал на ветку всё дальше и дальше, чтобы лучше рассмотреть, что там снаружи. Ветка потрескивала, но птенчик даже не думал остановиться. В момент, когда малыш подобрался к дальнему её концу, ветка хрустнула и обломилась.

Птенчик камнем рухнул вниз.

Очнулся он в траве настолько высокой, что её стебли, уходящие вверх, сливались с небом где-то далеко над его головой. Малыш лежал на влажной теплой земле, мягкой будто перина, а вокруг него был целый лес, живой, дышащий, шуршащий лапками муравьев, гудящий слюдяными крыльями мух. Он бы с радостью съел сейчас муху, да только не знал, как её можно поймать.

Птенчик неловко поднялся, шатаясь и переваливаясь с лапки на лапку, сделал пару шагов. И устал. В гнезде он всё время сидел, ждал маму и спал, и совершенно не привык к путешествиям.

Он поднял крылышки вверх и попытался ими махнуть. Ничего не случилось. Ветер не подхватил его и не унес в синее небо, ветру было не до того. Малыш махнул снова, но сил не хватало, а нелепое тельце было слишком тяжелым.

Тогда он крикнул в надежде, что мама его услышит, но только небо ведало, как она далеко и когда сумеет вернуться. Однако малыш не подумал, что его крику внемлет кто-то другой.

Лес над птенчиком так и кружил, трава волновалась, гудели стрекозы, и никому до него не было дела. А он всё плакал и плакал, и звал свою маму и звал.

Когда мама-птичка вернулась, гнездо было пусто. Она захлопала крыльями, метнулась вниз осмотреть зеленый ковер, но и там никого больше не было.

Только лисий след на влажной земле.

274 день…

Я очнулась посреди комнаты на полу. Упала прямо там, где сидела, и невесть сколько провела без сознания. Воспоминания пришлось собирать по кускам, и я до сих пор не уверена, произошло вчерашнее по-настоящему или приснилось. Если это демоны или призраки, если они – настоящие – то не отпустят меня никогда. Не вернут мне ребенка и не дадут умереть. Кажется, мне нужно готовиться к самой чудовищной участи, и я не знаю, как быть.

Почему только демоны, кем бы они ни были, появились так поздно, зачем столько дней держали в неведении, за чем наблюдали?

И где, черт подери, мой ребенок?

Я не приходила в себя. Заторможенность не отпускала, мыслями я была далеко. Страх поселился внутри и не желал уходить.

В прошлой свободной жизни, случись со мной что-то хотя бы вполовину такое же страшное как вчера, я уже опустошила бы холодильник в попытках заткнуть рот тревоге и ужасу.

А теперь есть не хотелось. Я оставила открытую банку фасоли у щели в полу, завернулась в одеяло и села напротив, решила дождаться мышонка.

Мне было страшно подумать, что он не вернется. Как однажды мог не вернуться мой сын.

Это случилось год назад, весной, когда всё уже таяло.

Мы с Максом отправились в парк на прогулку, точно так же, как ходили до этого тысячу раз. Что может быть лучше, чем парк возле дома: воздух, птицы, высокие клены, блюдца озер с плакучими ивами, бесстрашные белки. И мы вдвоем, такие близкие и такие счастливые.

Снега в том году выпало мало, но озера успели остыть и стояли затянутые белой коркой, слегка подтаявшей в солнечный день. На льду расселись степенные утки, серые с изумрудными шеями, распушившиеся и самодовольные. И я, такая же самодовольная и степенная, раскинулась на лавочке у детской площадки, где Макс как заведенный прыгал от одной качели к другой.