Лина Деева – Подменная невеста графа Мелихова (страница 47)
Нет? То есть… А-а, блин! До лампочки Ильича хоть и рукой подать, но пока она ещё не изобретена.
Но как мавка об этом узнала?
— С чего ты взяла? — без наезда полюбопытствовала я, и противница заносчиво вскинула подбородок:
— Пустые это слова. Ничего нет за ними.
Интересненько. А если я назову ей… ну, хотя бы компьютер? Смартфон? Нейросеть? Тоже прозвучит, как абракадабра?
Впрочем, ситуация к экспериментам не располагала. И только я собралась перезагадать, как мавка рубанула ладонью воздух и заявила:
— Всё, использовала ты свою попытку, теперь мой черёд! Есть три брата родные: один ест — не наестся, другой пьёт — не напьётся, третий гуляет — не нагуляется.
И вот тут я зависла. Что за братья, кто ест, кто пьёт? Так и этак крутила фразу в голове, зябко переминаясь на песке босыми ногами. Мавка ждала, в свою очередь нетерпеливо притопывая.
«А вот не впитывал бы песок, в грязи бы уже утонули», — промелькнула мысль, и меня вдруг озарило.
Впитывает и впитывает воду — пьёт и не напьётся. Песок? Вряд ли, скорее что-то глобальное — например, земля. Но тогда «ест и не наестся» — это про огонь. А вот что гуляет? Ветер?
В реке что-то шлёпнуло — должно быть, рыба хвостом, — и я ответила:
— Это огонь, земля и вода.
Затаила дыхание и почти сразу с облегчением выдохнула, потому что мавка зло выплюнула:
— Угадала!
Итак, снова была моя очередь. И снова непонятно, о чём спрашивать. Два кольца, два конца? Что Один сказал своему сыну Бальдру, на костре лежащему? Что у меня в кармане?
— Как меня зовут?
— Что? — вытаращилась мавка. — Опять жульничаешь?
— Это вопрос, и у него есть ответ, — спокойно ответила я. — Чем не загадка?
Мавка сжала кулаки.
— Это нечестно! Откуда мне знать?
— Можешь попробовать догадаться. — Да, это было читерство, но ведь у Бильбо же прокатило. — Или сдаёшься?
В горле у мавки что-то заклокотало, и я покрепче сжала в кулаке ладанку.
— К-кар-р… Ар-р… Ир-р…
Мавка перебирала слог за слогом, и я тихо холодела: неужели сможет угадать? Каким-то одной ей ведомым образом увидит имя, отзывающееся во мне?
— Карина! — наконец выкрикнула мавка и вдруг буквально почернела, почувствовав, что ошиблась.
— Не угадала, — тихо произнесла я. — В одной букве ошиблась.
Мавка взвыла в прямом смысле нечеловеческим голосом. Бросилась ко мне — и отлетела назад, отброшенная неведомой силой. Откуда-то налетел яростный шквал, ожёг лицо ударом капель.
— Скажи, как тебе помочь! — закричала я. — Как дать покой!
И сквозь завывания ветра и шум стеной упавшего дождя, расслышала далёкое:
— Семик… В Семик помяни…
И всё исчезло. Я почти физически ощутила, как из этого место ушло… что-то. Не благое, конечно, но и не совсем тёмное. Озлобленное, глубоко несчастное, жаждущее не только мести, но и свободы от неё.
— Семик, — пробормотала я. — Хорошо, надо запомнить.
А пока надо было возвращаться, лезть на склон под проливным дождём, молиться, чтобы не сорваться…
Я медленно осела на песок, сгорбилась под молотящими по спине дождевыми струями.
Сейчас. Только чуть-чуть отдохну.
Чуть-чу…
Глава 75
Георгий не был уверен, что действительно слышал далёкий вой, тем более почти сразу на усадьбу обрушился настоящий ливень. Впрочем, и последнего хватило для острого приступа тревоги: Екатерина! В одной сорочке, босая, под таким дождём! Он сделал несколько стремительных шагов к выходу из кабинета и замер у самой двери.
Домовой сказал не вмешиваться, иначе можно всё испортить. Но ждать дальше? Терзать сердце, представляя её, больную, беззащитную, посреди тьмы и ливня?
— Проклятие!
Георгий с силой ударил кулаком по дверному косяку, и тотчас же рядом раздался радостный голос Аристарха:
— Вода отступает! Справилась Катерина!
Конечно, если смотреть на бушевавшую за окном непогоду, весть об отступлении воды звучала странно. Тем не менее Георгий поверил, сразу и безоговорочно, и не сдерживая себя более, вылетел из кабинета.
— Фонарь! — Кто невидимый буквально впихнул ему в руку «летучую мышь». — Верёвку, а то сверзитесь оба! Да плащ, плащ не забудь!
Выскочивший в холл Георгий сорвал с вешалки плащ, подхватил на плечо бухту прочной верёвки (кто её сюда положил, было очевидно) и вмиг оказался на крыльце. Не задерживаясь ни на мгновение, сбежал по ступенькам и, поскальзываясь на мокрой траве, помчался через лужайку к парку.
На обрыве никого не было.
— Катя!
Георгий опасно перегнулся через ограду, светя фонарём и пытаясь рассмотреть, что там внизу. Кажется, или он впрямь заметил на отмели что-то белое?
«Надо спускаться».
Не теряя времени, он поставил фонарь на землю, быстро прикинул, как лучше зацепить верёвку, и морским узлом привязал её к старой рябине, росшей почти на самом краю обрыва. Подёргал — надёжно, перемахнул через ограду и обвязал себя другим концом. Затем подхватил фонарь и полез вниз.
Тропку размыло так, что по ней можно было лишь скользить, как по льду. Чтобы не упасть, приходилось становиться на пучки травы и стараться держаться за всё, что только возможно. Душа Георгия рвалась вперёд, однако разум заставлял сдерживаться и спускаться аккуратно.
Если он сломает или подвернёт ногу, Кате это никак не поможет.
Но когда он наконец смог рассмотреть внизу сжавшуюся в жалкий комочек фигурку, всё хладнокровие, как дождём смыло. Позабыв об осторожности, Георгий практически съехал по глине на отмель и бросился к девушке.
— Катя!
Он коснулся её — Господи, какая же холодная! — подрагивающими пальцами нашёл на шее жилку… Бьётся! Жива! Только без сознания, но это ничего, надо поднять её отсюда, скорее принести в дом, в тепло…
— Сейчас, Катенька, потерпите немного!
Георгий сам не до конца сознавал, что бормочет, заворачивая бесчувственную девушку в плащ. Поднял её — ах, какая же лёгкая! — бросил взгляд на фонарь. Нет, не унести, ведь одной рукой придётся держаться за верёвку.
«Справлюсь», — решил Георгий. Перекинул Катю через плечо (да, грубо, но как иначе он смог бы её нести?) и начал медленный и опасный подъём.
Судьба была на их стороне. Георгий не сказал бы, сколько ушло времени, однако он сумел подняться на обрыв, не сорвавшись и не упустив свою ношу. Перебрался через ограду, торопливо отвязал от пояса верёвку и почти бегом устремился через парк и дождь, прижимая к груди самую главную драгоценность.
Ворвавшись в холл, он первым делом хотел кликнуть прислужников, однако его остановил скрипучий голос домового:
— Сдурел, что ли? Ты вообрази, что болтать станут, ежели Катерину такой увидят! Да ещё в ночь, когда вы любиться должны, а не под дождём шастать. Так что быстро тащи её в комнату — сами управимся.
И Георгий не стал спорить.
В Катиной спальне было тепло — кто-то озаботился подкинуть дров в печку.
— Сюда клади. — На полу прямо перед вошедшим Георгием расстелился небелёный холст. — Прежде надо грязь с неё смыть да обрядить в сухое.
И в дополнение к словам возле холста встали серебряный тазик с губкой на дне и кувшин.