Лина Деева – Подменная невеста графа Мелихова (страница 14)

— Отче наш… — Это было самым идиотским, что можно было придумать, но других идей мне попросту не пришло в голову. — Иже еси на небесех…

И я заткнулась, не вспомнив следующую строчку. Существо вежливо подождало, а когда поняло, что продолжения не будет, не без осуждения резюмировало:

— Эх, городские! Ничегошеньки помните!

Затем сложило лапки на животе (если у него был живот) и милостиво позволило:

— Ладно, ты кушай, не стесняйся. На сытый желудок разговоры толковее.

Я судорожно втянула воздух, и существо с неожиданной понятливостью добавило:

— Ну, хорошо, хорошо. Побуду невидимым, чтоб тебя не смущать.

И опять растворилось в воздухе: было, и нет.

Я икнула. Посмотрела на котелок, от которого шёл аппетитный дух свежей еды, на место, где только что сидел домовой, и с неожиданной от себя резкостью и силой в голосе возразила:

— Нет уж, сначала поговорим. Что тебе от меня нужно?

Существо без промедления возникло на том же месте. Смерило меня оценивающим взглядом и начало:

— Мужики там, внизу, толковали, будто ты новая хозяйка какой-то усадьбы. Значится, завтра, когда будете уезжать, в последний момент забежишь в дом и скажешь: «Дом-домовой, пойдём со мной!». Затем возьмёшь из-под печки мешок и отвезёшь в своё имение. Только смотри, мешка не развязывай до тех пор, покуда в новом доме не окажешься! А как сделаешь это да положишь под печь краюшку от неначатого каравая, так я к тебе жить и переберусь.

Глава 23

«А если я так не сделаю?»

Я только подумала — вслух хватило ума не произносить. Однако домовой, как и в прошлые разы, услышал мыслеречь. И отреагировал.

Маленькое пушистое существо внезапно выросло, заполнив собой добрую половину светёлки. Сгорбилось, упираясь могучей спиной в потолок, недобро оскалилось, и я, не зная, как защититься, в ужасе швырнула в него котелком с похлёбкой.

Существо поймало снаряд с впечатляющей ловкостью, поставило на пол, не дав содержимому расплескаться, и сдулось до прежних размеров.

— Напужалась? — риторически спросило оно, и я не без удивления услышала в его голосе сочувственные нотки. — Ну, не пужайся, не буду больше. Просто сама пойми: заставить-то я тебя не могу, а помирать страсть как неохота.

— Почему помирать? — настороженно уточнила я и вдруг вспомнила когда-то и где-то читанное: забытый в пустом доме домовой постепенно угасает и умирает.

— Верно, — со вздохом подтвердило существо и пожаловалось: — Эх, не свезло мне с прежними хозяевами! Как бабка Лукерья померла, так совсем от рук отбились!

— Что значит «отбились»? — К владевшему мной страху примешалась толика любопытства. — Что, вообще, с хутором случилось, где все люди?

— Где-где. — Существо устало махнуло лапкой. — Собрались да уехали. В Сибирь.

В каком смысле, в Сибирь?

Я недоумённо вытаращилась на домового. Для меня фраза прозвучала, как будто весь хутор отправили на каторгу, но ведь такого просто не могло быть!

— Земля здесь бедная, — пояснило существо. — Урожаи плохие, а барину выкуп платить надобно. Сумей они, конечно, с полевиками да межевиками договориться, задобрить их как следует, глядишь, и стала бы землица рожать. А так только промучились. Год неурожай, второй. Ну и решили: хватит. Отказались от наделов-разорителей, собрали весь скарб, да отправились в Сибирь. Лучшей доли искать.

— А тебя оставили? — невольно посочувствовала я.

Домовой вздохнул.

— Угу. В других-то домах хозяева с понятием были, домовиков своих забрали. А у меня, — он вновь покачал головой, — горе одно. Ни слова доброго не дождёшься, ни подношения. А как начнёшь стучать да сор за шиворот сыпать, так ещё и ругаются! Одна бабка Лукерья ещё меня уваживала — из-за неё старался не сильно на дурней серчать. А как померла, так всё. Совсем совесть потеряли.

«Так вот почему они тебя брать не захотели! — осенило меня. — Натерпелись от твоих выходок!»

Домовой насупился — опять всё услышал. Потому я уже вслух, не стесняясь, сказала:

— Я тебя понимаю, только знаешь, как говорят? В любом конфликте всегда две стороны.

— Ты мне тут словесами учёными не умничай! — совсем обиделся домовой. — Нельзя нас, доможилов, бросать, хоть каковы мы по характеру! Задабривать нас надо, с почтением относиться, тогда и счастье в доме будет. И в старом, и в новом!

Мне вспомнился мультик про домовёнка Кузю, который тоже счастье в дом приносил, и я едва подавила истеричный смешок.

Кому тут счастье привалило? Похоже, мне.

— Правильно мыслишь, — важно подтвердил домовой. — Или тебе оно лишним будет?

— Счастье лишним не бывает, — по инерции ответила я, стараясь подальше затолкать мысль, что с таким скандальным «суседкой» дополнительное счастье под большим вопросом. — Ты лучше вот на что ответь: как ты будешь договариваться с тем домовым, который уже живёт в усадьбе?

— Ну, — собеседник почесал нос, — может, и не живёт. Мужики толковали, разруха там, а какой усадебник допустит разруху?

— Усадебник? — Что за новый термин?

В глазах-плошках домового явственно отразилось: эх ты, темнота неотёсанная! И он учительским тоном начал:

— Ты что же думаешь, один домовой с целой усадьбой справится? Не-ет, ему помощники нужны. Дворовые там, овинники, по дому опять же, кто-нибудь. Посему мыслю я: неладное что-то с тамошним усадебником. А если и ладное, что он местечка горемыке не отыщет?

— Да кто ж его знает, — пробормотала я. Очень мне не понравилось замечание насчёт разрухи в Катеринино: Мелихов меня ни о чём ужас-ужасном в имении не предупреждал.

Может, это и есть подвох? Или граф сам не особенно в курсе, что там творится?

— Ну чего? — нетерпеливо отвлёк меня домовой. — Согласна обряд провести и меня забрать?

«Можно подумать, у меня выбор есть», — хмуро подумала я и представила, какими глазами на меня посмотрят Тихон с остальными прислужниками, когда я выйду из дома с мешком.

— Он как пустой будет, — успокоил домовой. — Свернёшь да под шаль спрячешь, никто и не увидит.

Предложение было неплохим, однако кое-что мне не нравилось.

— А ты мог бы не читать мои мысли? — недовольно поинтересовалась я.

Домовой засопел.

— Могу. Только зачем?

— Затем, что мне это неприятно!

— Пф! — фыркнул домовой, однако встретился со мной взглядом и без желания согласился: — Ладно уж, не буду. Всё равно ты ни о чём интересном не думаешь.

Мне очень хотелось ответить, однако я удачно вспомнила свою фразу о сторонах в конфликте и решила не обострять.

Домовой же, почесав лапкой ушко, сказал:

— Ну, ты теперь как, успокоилась? Похлёбка, поди, остыла давно.

Похлёбка. Я потянулась за котелком, который столь опрометчиво использовала, как снаряд, и неожиданно сообразила одну штуку.

— Слушай, а ты голоден? Будешь похлёбку пополам?

Потому что каким бы вредным (а местами пугающим) домовой ни был, он фиг знает, сколько времени просидел один в пустом доме и заслуживал сочувствия.

Или не очень-то заслуживал, потому что…

— Благодарствую, хозяюшка!

В лапке домового откуда-то возникла блестящая ложка, и он без малейшего стеснения запустил её в котелок.

«Эй, куда без меня!»

Я торопливо придвинулась к посуде, однако суета была лишней. Домовой с аппетитом съел зачерпнутое и подвинул котелок мне с пояснением:

— Я ведь не человек, мне не столько еда, сколько уважение надобно. Ты уважила — сил сразу прибавилось. Потому, как на новое место приедешь, следи, чтобы каждый вечер под печь ставили свежее молоко и клали хлеб. Тогда в ладу жить будем.

Молоко и хлеб. Ничего особенного, на первый взгляд.

— Хорошо, буду ставить, — пообещала я.