Лин Йоварт – Молчаливая слушательница (страница 32)
Рывком откидываю простыню и одеяла. Живот сводит, рот заполняется желтой зернистой рвотой.
Отец мертв, мертвее некуда. А вокруг шеи крепко-накрепко затянут его собственный ремень.
Глава 39
Джордж и Гвен
Уже шесть месяцев он ее не бил – ни счетной книгой, ни рукой.
– Я так счастлива, – сказала Гвен Барбаре.
Та возникла на пороге, не прошло и получаса после возвращения Гвен и Джорджа из родильного дома.
С первого дня знакомства Барбара являлась на ферму Хендерсонов непрошенной, пешком одолевая полторы мили, – выпить чаю. В приходах соседки не имелось никакой закономерности, их невозможно было предугадать, и Гвен постоянно казалось, будто Барбара ее оценивает – ни дать ни взять свекровь. Испекла ли Гвен с утра печенье? Чисто ли в кухне? Сушится ли белье на веревке по понедельникам?
– У меня подарок для крохи.
Барбара протянула сверток, и Гвен ощутила укол вины – вспомнила, как рассказала ей о своей беременности.
– Когда я ждала Колина… – затянула Барбара.
– Ты радовалась? – перебила Гвен.
Правда, тут же пожалела о своем вопросе: если верить Арнольду, у Колина были «проблемы с головой» из-за кислородного голодания при рождении.
При первой встрече Колин привел Гвен в замешательство. Мальчик был красивым, сильным и с чудесным характером, но почти никогда не смотрел в глаза, а еще вертел головой так и эдак, словно слышал звуки, недоступные другим. Хотя какой же Колин мальчик, одергивала себя Гвен, – он всего на три года младше ее. Она испытывала к нему необыкновенную признательность, поскольку Колин прекрасно доил коров, убирал навоз и справлялся с другими бесконечными делами на ферме. Гвен так не сумела бы.
Еще Колин был прекрасным слушателем. В первое утро своей бесплатной работы в помощь Джорджу он принес на кухню половину ведра молока, которое они пили ежедневно. Гвен машинально предложила мальчику чаю. Колин с улыбкой кивнул и уселся во главе стола, на место Джорджа. За чаепитием Гвен вдруг разговорилась, начала рассказывать о том, как ей нравилось работать у Стэна в Уиллшире и какой виноватой и ущербной она себя чувствовала, живя у двоюродной бабки, – незваная, нежеланная. Каждое утро Колин приносил молоко, садился пить чай, слушал и кивал, часто повторяя за ней слова. Никогда не выражал недовольства крепостью заварки и с большим воодушевлением поедал печенье с изюмом. Шли дни и недели, и Гвен начала получать настоящее удовольствие от присутствия Колина, от того, как вежливо и трогательно он вторит ее словам…
– Радовалась? – переспросила тогда Барбара. – Наверное. – Она перевела взгляд за окно. – А вот после рождения малыша… – Откусила печенья с изюмом и сурово посмотрела на Гвен. – Материнство – это тебе не сахар, знаешь ли. Сначала месяц за месяцем толстеешь и набираешь вес, нося внутри… паразита. Потом сами роды – настоящее Божье наказание для женщин. А когда возвращаешься домой, у тебя прибавляется тысяча новых дел.
Гвен собрала пустые чашки, поставила в раковину. «Божье наказание»? Конечно, рожать и растить ребенка – тяжкий труд, особенно такого, как Колин, но материнство наверняка приносит и много радости? А еще – друга на всю жизнь… Гвен коснулась чуть округлившегося живота.
– У меня остались «беременные» платья, – заявила Барбара и смерила ее взглядом с головы до ног. – Ты гораздо крупнее меня, зато не придется покупать новые.
Наверное, платья лучше не брать… Вдруг в результате у Гвен родится ребенок, как Колин, а сама она ожесточится, как Барбара? К тому же если Колину восемнадцать, то платьям уже девятнадцать лет. Зачем Барбара их хранит?
Ополаскивая чашки, Гвен репетировала отказ. «Спасибо, Барбара, но мне пообещала свои платья подруга, которая в прошлом году родила». Подруга? Какая подруга? Друзей у Гвен больше не было. За исключением улыбчивого Арнольда и, как ни иронично, Колина. От отвращения к самой себе у нее сжалось сердце. Как она смеет отказываться от предложения Барбары?..
Словом, всю беременность Гвен носила эти платья – и сейчас была в одном из них, поскольку ее потемневший и сморщившийся живот оставался большим и несуразным.
Она развернула бумажный сверток, который Барбара положила на стол. Внутри лежала детская одежда.
– Это вещи Колина, – пояснила гостья. – Староваты немного, зато не надо покупать новые.
После ухода Барбары Гвен прилегла вместе с Марком на единственную кровать в его комнате, обняла малыша и дала волю слезам.
Глава 40
Джой и Рут
Весь день страх Джой мешался со жгучей надеждой на то, что хорьки вернутся в клетку сами по себе, ведь там их ждала еда. «Прошу, Господи, прошу, Господи…» Джой молилась, но Бог не отвечал на ее молитвы.
Она драила ванну и раковину, развешивала белье, медленно подметала и мыла заднее крыльцо, прачечную, туалет, ванную – и без устали молилась, а лоснящиеся угри в животе толстели, наливаясь слизью и злобой.
Закончив дела, Джой пошла искать Марка. Он был в сарае, возился с газонокосилкой. Взглянул на сестру и покачал головой.
Она отправилась к себе, легла. Уже почти время чая, пора помогать маме накрывать на стол. Рут ничего не говорила. Даже она знала, что час Джой пришел.
Пахло жарким из кроликов. Она не представляла, как сможет его есть, но понимала, что есть придется. Тело было пустым и находилось где-то не здесь.
Девочка с трудом встала, побрела в кухню. Мама уже разложила по тарелкам жаркое с горошком и отнесла их на стол. Марк сидел молча, отец поливал свою порцию кетчупом. Тарелка напротив места Джой стояла пустой.
– Ты. – Отец указал на ее стул. – Садись и молчи. Сегодня ты не ешь, ясно? Нам теперь покупать новых хорьков, так что, может быть, ты научишься ценить блага, если останешься без них. Сядь и будь готова произнести благодарственную молитву – это единственные слова, которые вылетят сегодня из твоего рта.
Когда мама тоже устроилась за столом, отец посмотрел на дочь, бросив строго и холодно:
– Молитву.
Голос Джой был едва слышен.
– За то, что мы…
– Громче, неблагодарная грешница!
Она сглотнула, открыла рот и постаралась говорить нормально.
– За то, что мы сейчас вкусим, пусть Господь сделает нас поистине благодарными. Аминь.
Все хором повторили: «Аминь».
Пока остальные ели, Джой сидела, опустив голову и сцепив руки на коленях. Черные угри в животе сплетались в большой извивающийся клубок; от него один за другим отплывали угри маленькие, размером с головастика, и погружались в ее вены. Джой сидела неподвижно, а угри-головастики пили ее кровь – и толстели, толстели…
После жаркого она подала пирог из ревеня, добавила в каждую миску сливок, собранных с молока в ведре. Села на место. Невидимый гость и молчаливый слушатель с настенной вышивки наблюдал за всеми, но сегодня страх Джой перед Ним не шел ни в какое сравнение со страхом перед отцом.
Мама убрала миски, и отец нарушил тишину:
– В следующий раз думай, прежде чем что-то делать, и помни, как трудно нам достается еда на наших тарелках.
Дальше раздались знакомые слова:
– Кто ты?
Несмотря на смертельный ужас, Джой на мгновение отвлеклась и подумала – откуда Марк узнал правильные ответы? Те, которые она слышала всю жизнь.
– Подлая грешница.
– Ленивая, пропащая грешница! Повтори.
– Ленивая, пропащая грешница.
– Моли о прощении, подлая ты грешница.
– Молю, прости меня, папа.
– С-с-с… От тебя никакого толку.
Он стукнул кулаком, отодвинул стул, скрипнув линолеумом. Затем откуда-то из глубокой темноты произнес то, чего Джой ждала как неизбежности.
– В комнату!
Часть III
Глава 41
Джордж и Гвен
Гвен часто напоминала себе о собственном счастье. Война была позади, Гвен растила сына, крепкого и здорового, и имела все основания надеяться, что ему никогда не придется воевать; ее цветочный бизнес помогал семье оплачивать счета (и позволял покупать тональный крем, с согласия Джорджа), а ее муж стал одним из самых уважаемых людей в округе. Правда, Гвен приходилось терпеть его гнев и периодическое рукоприкладство, возобновившееся вскоре после рождения Марка, однако стоило ей вызвать улыбку Джорджа, стоило ему угодить, и Гвен понимала – она на верном пути. Ей бы только научиться как следует угождать мужу, и жизнь совсем наладится.
Гвен очень старалась не злить его. Для этого требовалось лишь думать наперед и предупреждать желания Джорджа: вовремя подавать еду и наполнять жестяные банки его любимым печеньем, держать дом в чистоте; еженедельно отдавать шиллинги, вырученные за букеты и венки; кивать и улыбаться на каждое слово. В общем, не так уж и сложно.
Когда Гвен совершала промах, она избегала людей, пока синяки не пройдут. Тем не менее Барбара по-прежнему заглядывала без приглашения, Колин по-прежнему приносил молоко по утрам, а живущие поблизости клиенты предпочитали забирать букеты и венки на ферме, а не у Арнольда. Словом, Гвен приучилась щедро накладывать на лицо тональный крем.
Единственной частью жизни, не подвластной ее контролю, оставался Марк. Он плакал от боли или огорчения, пачкался едой, был младенцем, вел себя, как младенец – и Гвен ничего не могла с этим поделать. Каждый раз, когда сын шумел или пачкался, Джордж кричал:
– Неужели нельзя его угомонить?! Что ты за мать такая?!
– Прости, дорогой, я отнесу малыша в его комнату, – весело отвечала Гвен.