Лин Рина – Элиза Хеммильтон. Происшествие в Ист-Энде (страница 4)

– Нет… Нет, ничего… – едва слышно бормотал он, перебирая все обозначения, пока не заметил в нижнем углу две небольшие буквы. Д и Б.

– О, это, кажется, инициалы, – удивленно воскликнул он.

– Что? Где? – похожий на паука сержант шагнул ближе, чтобы самому лучше все рассмотреть, при этом бесцеремонно оттолкнул часовщика в сторону констебля. – А вы точно уверены? Я лично не вижу никакой разницы, если сравнивать с остальной писаниной.

Джейми пожал плечами.

– Но это единственные буквы, которые не несут никакой информации о плане конструкции, – пояснил он и инстинктивно потянулся к следующему чертежу. Бумага зашелестела, и на миг он замер в предвкушении, что сейчас раскроет еще больше удивительных тайн.

На новой странице на том же самом месте стояли те же самые инициалы, и это подтвердило его догадку.

Кроме того, на втором плане оказалась часть более крупной детали для еще более огромной конструкции. Здесь было немного легче понять, что к чему. Джейми предположил, что это какая-то автоматизированная печь.

Чертежи восхищали его. Изгибы линий, паровые трубы, а чуть в стороне – информация о материалах, расчетные таблицы и теоретические измерения давления в клапанах. Разве могло что-то быть еще более невероятным?

– То есть вы абсолютно уверены? – снова спросил сержант, в очередной раз возвращая Джейми в реальность, и он почувствовал раздражение. Когда его так часто спрашивали об уверенности в чем-либо, он постепенно начинал терять эту самую уверенность. Тем не менее виду он не подал.

– Да, я уверен, – невозмутимо откликнулся он и отвел взгляд, стараясь не смотреть лишний раз на чертежи.

На столе лежало еще больше вещей, которые наверняка тоже достали из чемодана. Комплект мужской одежды, котелок, дорогая бритва, однако довольно дешевые сигареты. А из-под клетчатой куртки выглядывала записная книжка.

Одну секунду… Записная книжка?

– А что насчет этого? – поинтересовался он и взял ее, не спрашивая разрешения. Впрочем, его никто не остановил.

Обложка сильно потрепалась. Судя по всему, пользовались этой записной книжкой очень часто.

– В заметках тот же почерк, что и на чертежах. Но текст невозможно разобрать. Похоже, там какой-то тайный шифр. Где-то просто начерчены странные символы, – сержант нарочито делал вид, что там нет ничего по-настоящему достойного внимания полиции, и Джейми начал листать страницы.

Поначалу это казалось просто случайным набором букв. Однако Джейми был почти уверен, что никто не стал бы делать такие странные заметки только для того, чтобы заморочить других. Судя по всему, текст намеренно зашифровали.

Он тут же прикинул, какой из трех известных ему шифров могли использовать для подобной кодировки, попробовал сдвигать буквы в словах на несколько знаков вперед или назад, но результатов это не принесло. Видимо, загадочный Д. Б. не хотел, чтобы его записи так быстро расшифровали.

Поскольку чертежи таинственного аппарата оказались чрезвычайно сложными, Джейми предположил, что и записи будет не так-то легко разобрать.

– Я, конечно, попробую расшифровать, но это может занять несколько недель, – медленно проговорил Джейми, продолжая изучать абзац на одной из последних страниц и задумчиво пощипывая верхнюю губу.

Но тут книжку вырвали у него из рук и притом так неожиданно, что он вздрогнул.

– Если после расшифровки мы так и не выясним, кому принадлежат чертежи и записная книжка, то все эти манипуляции совершенно бесполезны.

Громко фыркнув, сержант небрежно положил записную книжку обратно на столешницу и решительно свернул чертежи. Джейми от обиды шмыгнул носом.

– С этим я действительно вряд ли смогу помочь, – тихо пробормотал Джейми. Он был очень разочарован и недоволен тем, как все складывалось. Он плохо знал мир, полный чудес и загадок, и приходилось мириться с тем, что ему едва ли удастся познать и разгадать их все.

– А если никто так и не заберет эти вещи, могу я взять их себе? – вырвалось у него раньше, чем он успел это обдумать. Сержант высокомерно расхохотался, и Джейми почувствовал себя очень глупо.

– Нет, к сожалению, это никак невозможно, – решительно заявил страж порядка, направляясь к двери. – Полагаю, на этом можно закончить. До свидания, мистер Леннокс, – чуть слышно бросил он и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты. – Только время потеряли… – ворчал он, удаляясь по коридору.

– Хм… и вам всего хорошего, – пробормотал Джейми и тяжело перевел дыхание. На душе стало так паршиво, как не было уже очень давно.

Джейми Леннокс был рабочим человеком. Он умел радоваться мелочам: тому, что есть крыша над головой, что всегда для него найдется работа, за которую хорошо платили, что голодать не приходится.

Когда он ремонтировал напольные часы в городских виллах или устанавливал новомодные технические приспособления богатым джентльменам, то часто сталкивался с людьми, которые из-за более высокого положения в обществе смотрели на него свысока.

Но настолько жалким и ненужным, как в тот момент, он чувствовал себя крайне редко.

Констебль вздохнул и сочувственно посмотрел на Джейми.

Сначала часовщик решил, что констебль извинится за своего коллегу. Но тот снова вздохнул, потом достал из кармана брюк носовой платок и подал его Джейми.

– У вас на лбу машинное масло и чернила. И верхняя губа тоже вся синяя, – пояснил он, и Джейми вспыхнул от стыда.

– Просто чудесно, – простонал он, а констебль рассмеялся. Но по-дружески, а не высокомерно, как сержант-паук.

Джейми поспешно протер лицо платком, сильно сомневаясь, что стер все грязные следы.

– Так лучше? – смущенно спросил он. Констебль легонько похлопал его по спине.

– Пойдемте. Отвезу вас обратно в мастерскую, – сказал он, и Джейми понуро поплелся за ним на улицу.

3. Расстроенная скрипка

Понедельник, 24 ноября 1890 г.

Иногда мне хочется начать новую историю со слов, что это был самый обычный день, похожий на любой другой до этого. Просто сама эта фраза очень хорошо звучит.

Но будем честны, ни один день не похож на предыдущий и не будет похож на следующий. Впрочем, это даже к лучшему.

Вот, например, ровно в полдень двадцать четвертого ноября в большой дом на Парк-стрит доставили письмо, которого я совсем не ожидала.

Писал мой преподаватель юриспруденции.

Я готовилась к худшему. Неужели он не получил мою семестровую работу? Или она настолько ужасная, что профессор теперь письменно сообщает о том, что я не справилась с важным экзаменом?

Но в этом случае конверт вряд ли был бы таким толстым.

Я сломала печать и с удивлением извлекла из конверта пачку денежных купюр и официальное письмо, написанное на плотной бумаге. Первые строчки так меня взволновали, что я даже забыла о вилке и схватила свой недоеденный кусок пирога рукой.

Слизывая с пальцев масляный крем, я недоверчиво изучала корявый шрифт. Судя по всему, моя семестровая работа всем очень понравилась и даже была удостоена награды.

К тому же, мне прислали внушительную денежную сумму, которая теперь лежала передо мной на столе.

Я еще раз перечитала письмо, поскольку с первого раза толком ничего не поняла. И тогда мое сердце переполнили облегчение и бешеный триумф. Мне стало трудно спокойно и чинно сидеть за столом, поэтому я вскочила со стула и начала бегать по комнате туда-сюда, снова и снова перечитывая письмо и визжа при этом, как свинья в грязевой луже.

Я чувствовала себя самой королевой и уже представляла, как объявляю эту новость своей сокурснице Беатрис Фитц-Джеймс в начале следующего семестра. Давно хотела утереть нос этой зануде!

Будет ей в отместку за то, что в самом начале учебы она громко называла меня девчонкой без роду без племени, выросшей на грязных улицах Ист-Энда, которая снизит уровень всего университета.

Женский университет Королевы Виктории был основан относительно недавно и пока не считался в Лондоне таким престижным, как университеты для мужчин. Но это мое будущее, и я прилагала все усилия, чтобы быть достойной этого учебного заведения.

Что там думала об этом ленивая избалованная гадюка Беатрис, меня не волновало, но все же, даже сейчас, будучи в радостном, приподнятом настроении, я чувствовала, что ее резкие слова не прошли для меня бесследно. ↫ Не слушай ее. Ты умничка!

До сих пор внутри все сжималось от страха, что я недостаточно хороша для женского университета. Что мои достижения ничтожны. И стараюсь я мало. И подвожу тем самым женщину, которая платит за мое обучение.

Но сегодня я бы все-таки не стала из-за этого расстраиваться. Я потрясла кулаком, а затем подняла письмо выше над головой. Вот оно, доказательство того, что место студентки мной заслужено, и мисс Брэндон-Уэлдерсон не зря возлагала на меня надежды – и тратила огромные суммы денег.

Едва я подумала о ней, как услышала в фойе звучный громкий голос. Не нужно было гадать, кто это вошел и почему все слуги вдруг так засуетились.

Голос Фрэнсин Брэндон-Уэлдерсон ни с чем не спутаешь, это я вам точно говорю. Она не говорит – гремит, и ее голос диссонирует. Будто дергаешь струну на скрипке, даже не дергаешь, а чуть зажимаешь ее пальцем, самую малость.

Я тут же сложила письмо, схватила купюры и спрятала их по карманам пышной юбки, а затем прокралась к двери, ведущей в мою учебную комнату.

Конечно, я собиралась рассказать своей благодетельнице о своем успехе, мне хотелось ее порадовать. Но куда спешить? Подождет и до утра!