Линь Ихань – Райский сад первой любви (страница 2)

А одна тетка вытащила пластиковый пакет, попросила завернуть с собой, сказав, что съест дома. От нее не пахло так, как от предыдущих дядь и теть, словно пострадавших от тайфуна. Когда после тайфуна Итин проезжала по пострадавшему району на поезде, то не знала, смотреть или отводить взгляд, глаза все забыли, но нос-то помнил. Да, от тех дядь и теть пахло как от свиней, валявшихся у ограждения свинарника в желтой жиже. Итин не могла дальше думать об этом. Конкретно у той тетки есть дом, значит, она не бомж. Хватит размышлять.

А другая женщина спросила, не раздают ли они одежду. Сяо Куй внезапно осмелел и решительно заявил, мол, у нас только суп с клецками. Да, только суп, но мы можем дать вам добавку клецок. Лицо женщины застыло, словно она мысленно прикидывала удельную теплоту от одежды и клецок, но ничего не получалось. Все с тем же застывшим лицом она взяла две большие миски супа и пошла в палатку. Палатка постепенно заполнялась, и человеческие лица краснели от солнечного света, пробивающегося сквозь красный брезент, и от чувства стыда.

Сыци держалась достойно. Она отвечала за рассадку бездомных и уборку мусора. Итин крикнула Сыци, чтобы та ее подменила, сказав, что с самого утра не ходила в туалет и уже невмоготу. Сыци согласилась, но добавила, что Итин потом тоже ее подменит.

Итин прошла два квартала до дома. Потолок в холле первого этажа был высоким, как райские своды. На подходе к туалету она краем глаза увидела жену учителя Ли, которая, сидя на диване, развернутом спинкой к коридору, где располагалась уборная, отчитывала их дочь Сиси. Итин заметила, что перед диваном на низком чайном столике стоит плошка с супом – над красной пластиковой кромкой громоздятся друг на друга клецки. И услышала только, как Сиси, плача, оправдывается: «Некоторые, хоть и не бездомные, а тоже взяли!» Итин тут же расхотелось по-маленькому.

В туалете она посмотрела на себя в зеркало. Все ее плоское, почти квадратное лицо было густо усыпано веснушками. Сыци каждый раз говорила, что ей не надоедает смотреть на Итин, на что Итин отвечала: «Да ты только и воображаешь, как бы съесть дунбэйскую лепешку»[4]. Зеркало окаймляла золотая барочная рама, и отражение Итин напоминало поясной портрет эпохи барокко. Итин долго пыталась выпятить грудь, но не смогла, а потом словно бы очнулась и принялась умываться. Нехорошо выйдет, если ее тут застукают: девчонка кривляется перед зеркалом, да еще и такая страшненькая. Сколько, кстати, лет Сиси? Вроде бы младше их с Сыци на два-три года. У столь замечательного человека, как учитель Ли, и вдруг такая дочь, как Сиси…

Когда Итин вышла из туалета, матери и дочери уже и след простыл. Плошка с клецками тоже исчезла. Вместо этого над спинкой дивана высились две кудрявые шевелюры – рыжая и седая, – зыбкие, словно облака. Рыжая – наверняка тетушка Чжан с десятого этажа, а вот седая непонятно чья. Совсем как серебро. Неясно, целиком седая или же это вкрапления белого в черный. Белый плюс черный равно серый. Итин обожала арифметику цвета, еще и поэтому у нее всегда плохо получалось играть на пианино. Чем четче в мире разделяются черный и белый, тем больше вероятность допустить ошибку.

Головы опустились, практически скрывшись за диваном-горой, и вдруг раздался резкий звук. Так старый орел кричит, покидая ущелье, и когда раскрывает самодовольно клюв, чтобы издать громкий крик, то роняет свою добычу. «Да вы что?! То есть он молодую жену поколачивает?!» Тетушка Чжан понизила голос: «Говорят, бьет туда, где никто не увидит». Откуда ты знаешь? Так у них работает уборщица, которую я им порекомендовала. Ох уж эта болтливая прислуга. Цянь Шэншэн на побои закрывает глаза? Молодая невестка-то, семье еще и двух лет нет. Да Лао[5] Цяня заботит только, чтоб в компании все в порядке было.

Итин не могла больше этого выносить, словно били не кого-то, а ее саму. Прикрыв веки, она крадучись вышла на улицу. Ледяной ветер напоминал человека, никогда не верившего в китайскую медицину, который согласился на иглоукалывание и прижигание после того, как разочаровался в западном подходе, и иголками ему истыкали все лицо. Только тут Итин сообразила, почему сестрица Ивэнь носит одежду с длинными рукавами даже в теплые дни. Нельзя показывать не только уже имеющиеся синяки на коже, но и кожу, где вот-вот появятся синяки. Лю Итин почувствовала, что в тот день постарела, время словно разварило ее.

Внезапно в поле зрения появилась Сыци. «Лю Итин, ты же говорила, что меня подменишь. Я тебя не дождалась, пришлось сбежать». Итин извинилась: «Прости. Живот заболел». Она тут же подумала, что это слишком банальная отговорка, и спросила: «А ты тоже в туалет?» Глаза Сыци наполнились слезами. Она одними губами прошептала: «Переодеваться. Не нужно было напяливать новое пальто. По прогнозу погоды, сегодня холодно. Но глядя на то, как одеты бездомные, я почувствовала, что сделала что-то очень дурное». Итин крепко обняла подругу, они сплавились в единое целое. «Старое пальто уже тебе маловато. Это не твоя вина. Дети быстро растут». Девочки засмеялись так, что брызнули слюной и попали друг на друга. Прекрасный Праздник фонарей закончился.

В семье у Цянь Шэншэна водились деньги. Ему было за восемьдесят, и он взлетел, когда экономика Тайваня пошла на подъем. Даже в их многоэтажке есть расслоение по уровню дохода, а имя Цянь Шэншэна слышали все тайваньцы. У него очень поздно родился сын Цянь Ивэй, с которым Лю Итин и Фан Сыци обожали встречаться в лифте и которого называли старшим братом. Обращаясь к нему так, девочки подспудно преследовали две цели. С одной стороны, демонстрировали свое стремление поскорее стать взрослыми, с другой превозносили внешнюю молодость Цянь Ивэя. Итин с Сыци втайне составили рейтинг соседей. Учитель Ли занимал самую верхнюю строчку: глубоко посаженные глаза, брови дугой, на лице налет грусти[6], вид интеллигентный и глубокомысленный. Второе место досталось братцу Цяню: он обладал редким певучим восточно-американским акцентом, носил очки и был таким высоким, что, казалось, мог рукой дотянуться до неба. Одним людям очки нужны словно только для того, чтобы собирать на линзах пыль и перхоть, а у других серебряная оправа напоминает изгородь, через которую так и подмывает перелезть. Иногда высокий рост производит впечатление, будто люди излишне поторопились вытянуться, но другие высокие – как ветер и тропический лес. Братец Цянь относился к тем самым «другим». Ну а сверстники в их рейтинг не включались. Как можно обсуждать с людьми, читающими детский литературный журнал «Львенок», творчество Пруста?!

Никакой Цянь Ивэй им не старший брат. Ему уже за сорок. Сестрице Ивэнь всего двадцать с хвостиком, и она тоже местная знаменитость. Сюй Ивэнь получала степень по сравнительному литературоведению, но учеба была прервана замужеством, прервана и уничтожена. Ее личико овальной формы напоминает гусиное яйцо[7], огромные глаза глядят испуганно, а длиннющие ресницы кажутся тяжелыми. А еще у нее высокая переносица, будто кроме английского она в бытность в Штатах переняла у американцев заодно и их нос. Кожа сказочно белая, и под ней проступают синие венки, тоже как в сказке. Еще в юности ее частенько спрашивали, зачем она так намазюкала глаза, а ей было неудобно объяснять, что у нее от природы такие ресницы. Итин однажды впилась взглядом в лицо Фан Сыци и заявила: «Ты похожа на сестрицу Ивэнь. Нет, это она на тебя похожа». Фан Сыци отмахнулась: «Да ладно тебе!» В следующий раз в лифте Сыци внимательно пригляделась к сестрице Ивэнь и впервые обнаружила сходство. У обеих лица как у овечек.

У Цянь Ивэя была безупречная биография, да и внешность радовала глаз, а еще он обладал манерами благовоспитанного американца, только без свойственного американцам высокомерия, мол, мы тут мировые жандармы. Но Сюй Ивэнь испугалась: как это такой мужчина не женился до сорока? Цянь Ивэй объяснил ей, что все женщины, которые встречались ему раньше, охотились за его деньгами. В этот раз лучше уж найти девушку, у которой уже есть деньги, а ты самая красивая и добрая из всех женщин, что я встречал на своем жизненном пути, и т. д. и т. п. А дальше он просто копировал и вставлял фразы из всяких трактатов о любви. Ивэнь такое объяснение показалось слишком интуитивным, но не лишенным смысла.

Цянь Ивэй сказал Сюй Ивэнь: ты так красива, что и словами не опишешь. Ивэнь радостно отозвалась, мол, идиома неверна, пусть и лирична, а про себя с улыбкой думала, что она как раз точнее всех самых точных идиом, которые он использовал. Внутренняя улыбка, словно крутой кипяток, по неосторожности брызгала на лицо и тут же испарялась. Сюй Ивэнь потеряла голову, и это серьезная девушка, которая правит чужие тексты! Теперь она напоминала героиню с обложки любовного романа, который можно приобрести в магазинчике по соседству за сорок девять юаней[8], и буквально светилась от счастья. Она была прекрасна, словно небожительница.

В тот день они снова отправились на свидание в суши-бар. Ивэнь миниатюрная, и аппетит у нее как у птички; только в суши-баре Ивэю доводилось видеть, как она заглатывает пищу большими кусками. Когда им подали последнее блюдо, повар вытер руки и ретировался, оставив разделочную доску. Ивэнь охватило странное предчувствие, как если бы она точно знала, что подавится, но все равно хватала палочками здоровенный кусок имбиря и совала в рот. Быть того не может! Ивэй не вставал на колено, он незатейливо сказал: «Скорее выходи за меня!» Ивэнь признавались в любви бесчисленное количество раз, а вот предложение руки и сердца делали впервые, ну, если такой приказной тон можно считать «предложением». Она поправила волосы, словно этим жестом могла поправить и мысли. На свидания они ходили всего два с небольшим месяца, ну, если такие встречи, назначенные в приказном порядке, можно считать «свиданиями». Ивэнь ответила: «Господин Цянь, мне нужно подумать!» И тут Ивэнь обнаружила, что по собственной глупости только сейчас обратила внимание: в суши-баре, где столики обычно бронируют заранее, они весь вечер вдвоем. Ивэй медленно достал из сумки бархатный футляр. Внезапно голос Ивэнь приобрел доселе неслыханную громкость: «Нет, Ивэй, не открывай, иначе, когда я потом соглашусь, ты подумаешь, что меня заинтересовал этот футляр, а не ты сам!» Как только слова слетели с губ, она поняла, что ляпнула лишнее, и лицо ее приобрело оттенок креветки, которую повар только что жарил на доске с помощью мини-горелки. Ивэй улыбался и молчал. Уж коли ты согласишься потом… Уж коли ты обратилась ко мне по имени… Он убрал футляр. Лицо Ивэнь снова стало знакомым и уже больше не становилось чужим.