Лилия Подгайская – Лучший исторический детектив [сборник] (страница 48)
— Приветствую, пан Мрозовский, — ответил Германов. Голос его немного срывался и по тому, как он дрожал угадывалось нервное напряжение, которое захватило с того самого момента, когда Зинткевич объявил, что ему предстоит встреча. «Гадкий аптекарь уже заработал и теперь не отстанет. А отказать, так все в округе будут знать, что я испугался идти», — размышлял тогда Германов. — Талмуд это по вашей части, я атеист.
— Угу… Модно так нынче стало атеистами себя провозглашать. Никакой ответственности. Ни перед людьми, ни перед Богом. А как прижмёт, так поминают такие атеисты всех богов, каких знают, — задумчиво сказал Мрозовский.
— Вы, любезный пан, для чего меня позвали? О религии поговорить или по делу? — распалялся Германов. — И не нужно мне приписывать чужие свойства!
— Ну-ну… Что ж вы так нервничаете? Разве я вас имел в виду? — пожал плечами Мрозовский. — Это просто так. Вспомнилось, как у нас в подвалах…
— Вы не имеете права… — начал Германов.
— Имею! «Любезный пан»! — резко оборвал его Мрозовский и тише добавил: — Я имею право. С такими как вы, имею. Нечего тянуть. Сразу перейдем к сути интересующего меня вопроса. Вы, пан Германов, попытались зарезать известную вам Зельду Марш. Если вы огорчаетесь, то не нужно, она осталась вполне живая. Далее. Вы наняли человека, чтобы он выкрал журнал с записями нотариуса, вы принимали активное участие в преступном сговоре и имеете непосредственное отношение к множественным убийствам, которые прикрывали болезнями погибших. Так вот… К чему это я? Думаю, уже через неделю ваш склеп будет вскрыт с целью эксгумации тела. Вашего тела. Там уж обнаружится, что гроб пуст, и вам, как видите, никак нельзя оказаться в живых — сразу окажетесь в розыске.
Мрозовский стоял весьма довольный собой и ждал, что на это скажет Германов. Тот молчал, смотрел на ботинки и пока никак не реагировал.
— Пан Германов, что вы хотите мне на это сказать? Что это вы вдруг молчите? Можно подумать я сказал что-то неинтересное!
Мрозовский затрясся от смеха, такой смешной ему показалась собственная шутка. Он даже начал икать. Потом он достал носовой платок, вытер плешь, затылок и деловито продолжил:
— Если вы полагаете, что это глупое молчание для меня что-нибудь значит, то вы ошиблись, пан Германов. Таких как вы мне не жаль. Разрешите откланяться…
— Стойте! — Германов вдруг очнулся и заговорил быстро, как перед смертью: — Пан Мрозовский, я могу вам предложить кое-что. Это кое-что имеет немалую ценность.
— Что вы имеете в виду? — спросил Мрозовский со скучающим видом.
— Драгоценности. Драгоценности, имеющие весьма и весьма немалую стоимость.
— Неплохо. Но хочу, чтоб вы понимали, что за пару колечек и цепочку будете панянку уламывать. У меня цена повыше. Надеюсь, вам ясно? Как найти меня вы знаете. Ваше время — три дня. Имею честь.
Мрозовский вышел. Если бы Германов мог видеть его глаза, то он бы поразился, как счастливо выглядел Мрозовский. Он светился в полумраке тайного хода как новенький злотый. Он думал о том, что с ним такой удачи никогда не случалось ранее. И к чёрту все ордена и медали, их на хлеб не намажешь. Оказалось, что в его доме из ценных вещей: медные таз и турка, фарфоровый чайный сервиз (давно неполный) и талмуд, который еще его прабабке завещали беречь. Всё это пани Сима сложила в одну корзину.
Мрозовский потирал руки: он почему-то не сомневался, что уже завтра к вечеру Германов, кровь из носу, его найдёт.
Дождавшись, когда Мрозовский уйдёт, Германов медленно спустился в аптечный зал и направился к выходу.
— До свидания, пан Германов, — улыбнулся Зинткевич.
— Я бы вам сказал, пан Мацей, но из уважения к возрасту… — Германов махнул рукой, ругнулся под нос и вышел на площадь.
Он шёл по Львову, совершенно не обращая внимания на людей и всякий шум. Его мысли были заняты обдумыванием плана действий. Первым делом он нужно раздобыть записи Зеленского. Имена тех пациентов, которые отдали Богу душу, и возможно существует список, согласно которому Гольдману объявляли, на какую фамилию готовить документы. Если правильно подать мысль Зеленской, то она спокойно допустит к семейному архиву. Стоп! Зеленскую требовалось устранить на время.
Германов решил немедленно вернуться в аптеку.
— Пан Мацей, мне требуется средство, незаметное в кофе и имеющее свойство вызывать временное недомогание у человека. К примеру, головную боль или сильную слабость и головокружение. У вас такое имеется?
— Пан Германов, у меня имеются разные средства. Для вас я сейчас подберу лучшее.
Зинткевич исчез за тайной дверью и вышел только через десять минут. В руках он аккуратно держал стеклянный пузырёк, плотно закупоренный и наполненный грязно-белого цвета порошком.
— Прошу, — он протянул пузырёк Германову. — С вас двести злотых.
— Это не слишком ли дорого?! — возмутился Германов. — Мало того, что вы устраиваете мне всякие неприятные встречи, так ещё и…
— Как я понял, — хитро улыбался Зинткевич, — эта встреча вам нужна была не менее, чем пану Мрозовскому. А за это средство я с вас попрошу, как со старого знакомого. Вы же понимаете, мы живём в тяжёлое время, что никак невозможно дарить такие подарки.
Германов раскраснелся, желваки гуляли и глаза горели такой ненавистью к Зинткевичу, что тот сделал шаг назад, но продолжил вежливо улыбаться.
— Пан Мацей, не мне вам рассказывать, что все времена тяжёлые! — он бросил на прилавок купюры, выхватил пузырёк из рук аптекаря и быстро вышел вон.
— Надо бы не забыть ещё и документы Зеленского прихватить. Кто там знает, что он умер? Только здесь, в Жолкеве и знают. А вот если меня до сих пор разыскивают, то чужой паспорт очень пригодится. Мы с ним как одной мамы дети, на фотокарточке не разберутся, — Германов размышлял всю обратную дорогу, время от времени выглядывал из-под кожаного верха коляски, но тогда он надвигал шляпу на глаза, и только откидываясь назад, снова сдвигал её на затылок.
Иногда он вдруг заговаривал вслух, совершенно не замечая этого. Извозчик оборачивался, пожимал плечами и понукал лошадь идти быстрее. Бричка подпрыгивала на ухабах, дребезжала и поскрипывала.
— Думаю, Виктор был бы не против такого подлога. Он словно бы мне жизнь одолжит. Вот он — доктор Зеленский. Ну, чем плохо? Точно, что хорошо! А пани Зеленской об этом знать и не надо. Ну, зачем ей деньги? Ведь богата, как чёрт! Есть ведь такие люди жадные, что им того, что имеют всегда мало и большего хочется. Куда ей столько? Она их и не потратит в коляске своей. Очень вы, пан Зеленский, своевременно почили в Бозе. Так вовремя, что нет слов, как мне это кстати.
Германов ещё долго бубнил, а потом его растрясло, он задумался о том, что потребуется чья-то помощь раскопать могилу и задремал.
В Жолкеве начиналась ранняя осень. Одинокие листья каштанов осыпались на землю, неспешно укрывая её жёлто-ржавым покрывалом. Следом падали орехи: сухим щелчком раскалывалась надвое кожура и с глухим стуком ударялись о тротуары ядрышки.
Зеленская, скучая, смотрела с балкона на сквер возле синагоги. Что принесёт с собой эта осень? Тоскливо на сердце и очень хочется уехать за город, где над убранными полями пронзительно-синее небо, а чистый воздух можно вдыхать до опьянения. Иногда пахнёт дымом сухих листьев — сладко, ароматно.
Марта уже принесла с рынка корзину яблок, они разогрелись в кухне у плиты, и душистый запах разносился по всему дому.
Скоро, очень скоро она распрощается и с этим домом, и этим надоевшим пейзажем за окном. Зеленская окончательно решила, что уедет в Буэнос-Айрес. Говорят, что это город-праздник. Там всегда тепло: нет ни зимы, ни осени. Она поселится в доме с видом на площадь и будет любоваться карнавалами. Говорят, там часто устраивают карнавалы. Большущий пароход выйдет из порта, переплывёт океан и новая жизнь встретит с распростёртыми объятьями.
Из кухни донёсся густой и аппетитный аромат борща с клёцками, Зеленская развернула кресло и направилась в гостиную, где заранее приказала накрыть обед.
— Пани Роза, прикажете накрывать для пана Германова? — Экономка замерла, как изваяние: вся в чёрном, бледная, даже белёсая.
— Поставьте приборы на тот случай, если он явится.
Марта, прямая как жердь, молча удалилась.
Германов замер перед массивной дверью и прислушался к звукам из квартиры. Слышно ничего не было, но напряжённый слух выуживал несуществующие звуки, подобно звукам моря из морской раковины.
Он позвонил, снял шляпу и вытянул шею как гусь, ожидая, когда его впустят в дом.
— Проходите, пани Роза вас ждёт.
Иногда равнодушие Марты раздражало Германова до невозможности. Ещё он ненавидел это свойство опытной прислуги неожиданно возникать из ниоткуда и туда же испаряться. Во внутреннем кармане пиджака лежал купленный у аптекаря пузырёк. Его Германов нащупывал постоянно, трепетно поглаживая кончиками пальцев и почему-то облизывая при этом губы. Совсем не хотелось отравить Зеленскую насмерть. А мало ли! Вдруг Зинткевич ошибся и дал много яду? Вдруг его одну щепотку нужно, а не весь пузырёк сыпать. Ведь он же сразу начнёт действовать, а как потом быть?
Германов бы с радостью отравил пани Розу, но в его планы это не входило. Кто его потом сюда пустит? Его же первого и заподозрят. Ему совершенно не хотелось иметь дело с сыщиками из Управы, с этим самодовольным индюком Мрозовским. Да и деньги лишними быть не могут, а Германов рассчитывал получить от Зеленской ещё несколько сотен злотых. Подобные мысли ели его изнутри и даже сердце заколотилось чаще.