Лилия Подгайская – Лучший исторический детектив [сборник] (страница 35)

— Я вас прошу! Да за что ж меня благодарить? За стакан воды разве что? Отдыхать вам нужно, пан Эдвард. Мыслимое ли дело так много работать.

Гольдман покачал головой, вздохнул и принялся, как ни в чём не бывало, раскладывать бумаги на столе.

— А вы что ж не отдыхаете? — осторожно начал Мрозовский. — В нашем возрасте нужно побольше спать и кушать всё свежее…

— В вашем возрасте! — резко перебил Гольдман. — В вашем возрасте, вы хотели сказать. А кушаю я хорошо. Средства позволяют.

— Вы позволите, я к вам завтра зайду? — спросил Мрозовский, думая, что Гольдману с его тощей фигурой не мешало бы кушать плотнее. — Забыл совершенно, зачем шел. А всё жара эта и духота… А я ведь так спешил, так спешил…

Мрозовский снова изобразил полуобморок, но при этом зорко следил за нотариусом, подмечая каждую мелочь. Гольдман на мгновенье задумался, посмотрел на свои ухоженные ногти и посмотрел на Мрозовского, и сказал:

— У нас вряд ли получится завтра увидеться. Я рано утром уезжаю.

— Даже так?! — изобразил удивление Мрозовский.

— Представьте себе. Еду отдыхать, — Гольдман поднялся, покружил по кабинету, распространяя немного терпкий аромат одеколона. — И, представьте, не один, а с дамой.

— Кто эта счастливица? Я её знаю?

— Давайте, пока что сохраним инкогнито.

— А куда вы направляетесь? Если не секрет, конечно.

— В Закопане, — ответил Гольдман и всем своим видом показал, что гостю пора уходить.

Мрозовский ещё немного помялся, поворочался в удобном кресле, медленно вставая, и откланялся.

Всё происходило тайно, она не спрашивала, кого это принесло так поздно, тихо открывала дверь и стояла за нею всякий раз, почти не дыша, пока Германов крался по лестнице как вор.

Зельда всегда знала, что дальше этих встреч дело не зайдёт, да она бы и не смогла крутить серьёзный роман с человеком, жену которого так хорошо знала. К Тине она относилась хорошо, и каждый раз старалась подбросить для неё работу. Одно время Зельда думала, что после смерти Линуси Германов вернётся к жене, покается, но ничего такого не произошло. Только лишь когда Христина взяла себе девочку на воспитание, Германов даже обмолвился об этом в разговоре — видно было, что обозлился на неё окончательно.

Никакой особенной душевности между ними не наблюдалось, как впрочем, и романтики. Двое вполне взрослых людей встречались тайно, надежд на будущее не возлагали, а разговоры если и вели, то по большей части деловые. Касались те разговоры исключительно общего дела, связанного с завещаниями.

— Нужно как можно скорее выдурить у Гольдмана бумаги.

— А разве тех бумаг, что у меня хранятся, не достаточно?

— Это только часть их! А нам нужны все! Знаешь почему?!

Зельда пожала плечами, А Германов хмыкнул недовольно.

— Все вы бабы дуры. И ты тоже. У тебя только завещания припрятаны, а деньги давно в швейцарский банк перевели. А как мы к ним доберемся?

В маленькой кухне повисла напряжённая тишина. Зельда взяла графин и плеснула в рюмки наливку.

— Что ты меня бабским угощаешь? Водки чистой нету?

— Есть, — ответила Зельда и встала со стула.

— Так неси, — сказал Германов и с силой шлёпнул её по ягодицам.

Зельда ойкнула и пошла к кладовке. «Какой ретивый! — подумала Зельда, доставая бутыль. — Прийти и вести себя, как завидный любовник, каждый может, а как до дела… Быльём уже всё поросло. Сейчас снова напьётся и спать завалится».

— И закуску не забудь, — прикрикнул Германов.

Зельда взяла здесь же кусок ветчины, огурцов и лука. Сложила всё в глубокую керамическую миску и вынесла к столу.

— Прошу. Угощайся, — сказала Зельда, нарезая сочную ветчину тонкими кусочками. — Хлеб вот на столе. Закусывай.

Германов плеснул себе в рюмку водки, залпом выпил, подхватил кусочек мяса и весь его затолкал в рот. Потом отломал хлеб, шумно занюхал, и налил себе снова.

«Как есть — холоп», — подумала Зельда брезгливо. Она решила, что пора прекращать эти странные отношения, всё равно от Германова, как от мужчины, толку немного. Одно хорошо, что никто об их отношениях не догадывается, считая Германова мёртвым. Зельда хохотнула, представив, что бы сказала пани Францишка, узнай она о её связи с покойничком.

— Веселишься? — спросил Германов.

— Да так… подумалось.

— Что тебе может подуматься? Думает она… — Выпив после наливки водки, Германов слегка опьянел. — Твоё дело не думать, а ноги расставлять!

Зельда натянуто улыбнулась и решила, что больше не хочет этой связи.

К полуночи Германов набрался, опустошив полбутылки, и заснул прямо за столом. Зельда прибрала в кухне, умылась и отправилась спать в надежде, что рано утром Германов тихо уйдёт, а она больше никогда не оставит форточку открытой. Лучше будет задыхаться от летней духоты, но пусть уже он поймёт, что здесь его не примут. Никогда больше не примут.

Зельда снилось Женевское озеро и красивый особняк на его берегу; перед ним зелёная лужайка и дорожка, что вела прямиком к берегу. Ну, точь-в-точь, как дом в завещании Катажины Новаковой.

Однажды для одной настырной, но очень богатой старухи, пришлось даже привезти настойку корня женьшеня, чтобы она не сомневалась и подписала завещание. Уж больно здорова оказалась Катажина Новакова, всё никак ей хуже не делалось. Старухе восемьдесят пять, а здоровья — любая молоденькая пани позавидует.

Зеленскому даже пришлось ещё раз ехать во Львов за дополнительной порцией ядов и нести непредвиденные затраты. На что Гольдман и Германов объявили, что это его оплошность, как врача, не суметь рассчитать дозу для старухи. Оставить как есть, и отказаться от завещания нельзя было, по причине немалого наследства в виде прекрасного дома на берегу Женевского озера.

.***

Рузя собирала чемодан, складывая туда из нехитрых пожиток всё, что могло уместиться.

Рафик сказал, не брать с собой много вещей, сказал, что в Закопане есть магазины и там он ей что-нибудь купит. Рузя и не собиралась брать много. Необходимо было припрятать среди платьев, блузок и разных побрякушек те украшения, что скопила за свои бурные молодые годы. В Жолкеве она их носить не могла. Не дай Боже, кто-то признает в брошке или в перстне те вещи, что с покойничками должны лежать.

Рузя достала со дна шкатулки тяжёлую брошь в форме большого цветка из россыпи гранатов. Она приятно холодила ладонь и таинственно отсвечивала кровавыми камнями.

Принадлежала она когда-то одной прекрасной панянке. На эту милую девушку Рузя однажды обиделась…

…Рыночный день случился шумным. Перед пасхой много народу хотело скупиться. Пришла пани на рынок и в лавку к Рузе заглянула. Брошь на ней как раз эта была — схватывала на шее глухой ворот платья. Платье красивое, мышиного серого цвета, с широкими к низу рукавами на восточный манер.

Панянка товары в лавке рассматривала, носик красивый морщила, а Рузя рассматривала брошь. И так эта брошь запала в сердце, что Рузя не сдержалась и спросила:

— Пани, а сколько вы захотите за брошь?

Панянка удивлённо так посмотрела. Тонкие брови взлетели вверх, а глубокие серые глаза смотрели не мигая. Она была до того хороша собой, что Рузя даже перестала пялиться на брошь. Гладкая кожа на щеках, с лёгким румянцем, чуть припухлые губы и совершенно ровный нос с чётко очерченными трепетными ноздрями, как у породистой кобылки. Светлые волосы заплетены в широкую косу, по-крестьянски выложенную вокруг головы. Прическа эта делала панянку ещё краше. Рузя подумал, что сама она с такой прической смотрелась бы как селянка на ярмарке, а этой ничего. Красиво даже.

— Брошь не продаётся, — наконец ответила панянка, брезгливо глянула на Рузю сверху вниз и вышла из лавки.

Рузя вышла за ней и стала у раскрытой двери, зло глядя вслед хозяйке брошки.

— Что вы, пани Рузя, скучаете? Пора оплатить местовое, вы на той неделе ещё обещались, — сказал пан Ойербах, появившись так неожиданно, что задумчивая Рузя выругалась неприлично, на что сборщик спокойно ответил: — Я не ваш жених, чтобы терпеть настроения всякие, а вот сто злотых вы, будьте любезны уплатить, как полагается.

— Откуда вы это насчитали?! — возмутилась Рузя.

— Оттуда, что проценты это. Я за вас платил? Платил. А вы деньги когда в последний раз давали? Весной ещё. Так что, пани Рузя, это ещё по-божески.

Пан Ойербах был доволен собой и тем, что, как ему казалось, он убедил Рузю рассчитаться с процентами.

— Та ладно вам! Что там эти проценты, я завтра же заплачу. Вы мне вот только скажите, что это за панянка пошла? — спросила Рузя, указывая глазами на ту самую пани, что вышла из её лавки.

— Что это вы так интересуетесь? — спросил сборщик. — Эта пани ничего бы у вас не украла.

— А я и не говорю, что украла. Напротив! Я хотела бы ей что-нибудь продать.

— Ну, это вряд ли! — сказал пан Ойербах и рассмеялся. — Её папаша покупает платья только в Варшаве или в Кракове. Ещё они у портних шьются. Да не всё семейство, а опять-таки папаша только. У пана Бердника он костюмы заказывает.

— А у папаши фамилия имеется? Или его так все и зовут — папаша панянки? — съязвила Рузя, ухмыльнувшись.

— Что-то вы пани Рузя не в духе сегодня, — заметил пан Ойербах. — Разумеется, фамилия у них есть, и довольно известная в нашем городе. Странно, что вам она неизвестна.

— Не томите, пан Ойербах! Говорите уже эту таинственную фамилию! — воскликнула Рузя с нетерпением.