Лилия Подгайская – Лучший исторический детектив [сборник] (страница 22)
Гости в ответ молча кивали, не здороваясь и не заговаривая с домашними. У окна, на этажерке, горела лампада — поминальная свеча. Фитиль утопал в оливковом масле и, мягко подрагивая, рассеивал свой свет в чаше.
К большому столу в гостиной приставили парочку поменьше, всё прикрыли белыми скатертями. На столах плотными рядами теснились плошки с вареной чечевицей, блюда с яйцами вкрутую и круглыми булками хлеба.
От кладбища Мрозовский пришёл вместе со всеми, молча поглядывая по сторонам и присматриваясь к лицам. Что-то беспокоило его. Что-то безотчетное, интуитивное, какой-то живчик, сидящий внутри и не дающий покоя. Он нащупывал в кармане записку для Розочки, и принятое накануне решение не идти на прощальную трапезу потеряло очертания, стало расплываться и исчезать. Мрозовский встряхнулся, вытащил из кармана записку, перечитал её ещё раз и направился следом за высоким паном в шляпе с очень широкими полями. Ещё на кладбище этот пан показался странным: невнятно бормотал слова молитвы, чуть было не забыл омыть руки, а потом не понял слова ребе, предложившего ему бросить на могилу камень и попросить прощения у покойного. Хотя Мрозовский и старался заглянуть в лицо, но его никак не получалось рассмотреть, и вообще он вёл себя довольно глупо.
В конце концов, Мрозовский, подойдя к дому Зеленских, решился и шагнул в прохладу парадного.
Марта, увидев пана Эдварда, скривила губы в подобии вежливой улыбки и дёрнула белёсой бровью, тщательно подведённой чёрным карандашом.
— Проходите в гостиную, пан Мрозовский, — немного хрипло проговорила она.
— Я ненадолго, пани Марта, — сказал Мрозовский и смущённо пожал плечами.
Через некоторое время, поковыряв в чечевице и съев шмат хлеба, он обнаружил, что того господина, что был в шляпе с широкими полями, в комнате с гостями нет. Мрозовский протиснулся к выходу, предполагая неприятную беседу с экономкой, но её тоже не было видно.
У выломанной двери в уборную Мрозовский обнаружил всех, кого искал. Из полумрака коридора выступали высокие колёса кресла пани Розы. На подлокотниках белели тонкие пальцы, по обыкновению нервно постукивающие по отполированному дереву. Он заглянул внутрь и увидел хлопчика, которого приставили караулить гостей. Тот лежал в тёмно-красной луже, запрокинув голову назад, и показывал распахнутую кровавую щель в горле, похожую на широкий, беззубый, смеющийся рот. Глаза убитого смотрели удивлённо, или даже растерянно. Белоснежная манишка покрылась, успевшими потемнеть и обветриться, пятнами и была безнадёжно испорчена. Пани Марта стояла здесь же: бледная, она держалась одной рукой за горло, а второй сжимала ручку двери. Не заметные раньше веснушки на лбу у пани Марты, проступили россыпью тёмных пятнышек на белой коже. Мрозовский достал из кармана платок и брезгливо закрыл им нос — в уборной сильно воняло.
Очень скоро ребе получил от пани Розы щедрую помощь для синагоги, выпроводил гостей и удалился сам. Сама пани Роза держалась достойно, не выказывая никаких эмоций. Она потребовала срочно вынести труп из дома и велела Марте проверить всё ли цело, и нет ли взломанных замков.
Мрозовский, дожидаясь телегу из мертвецкой, имел время на раздумья о бренности бытия. Думалось ему, что неисповедимы пути господни. Ведь не мог заранее мальчишка знать, чем для него обернётся работа на поминках в доме у Зеленских? И вот имеем: из одних похорон выплыли другие. А для Зеленской на руку только, что мальчишка там оказался. Если убили, значит, помешал, а если помешал, значит, не смогли ничего вытащить. Или почти ничего…
За этими мыслями и застал его помощник Кулика из городского морга.
— Прикажете сейчас забирать или ещё обследовать хотите? — спросил помощник.
На Мрозовского смотрела пара нетрезвых остекленевших глаз, в которых жизни было не более чем в глазах убитого.
— Забирайте, — махнул рукой Мрозовский и вышел из квартиры Зеленских, не прощаясь.
На утреннем небе не виднелось ни облака, солнце жарило пожухлую траву у обочин и раскаляло брусчатку.
Подул ветер, и горячий воздух задрожал зыбким маревом над дорогой. Рузя выглянула в окно, оглянулась, зевнув, на смятую постель, на спящего Яна.
— Засуха надоела, хоть бы дождик пошел, — грустно сказала Рузя.
Ян неожиданно обхватил её за талию, повалил на постель и прижал всем телом.
— Зачем тебе дождь? Быстро сознавайся!
Рузя расхохоталась в лицо, а он накрыл её рот поцелуем. Рузя млела от поцелуев, которыми её осыпал Ян, и мечтала, что когда-нибудь он останется с ней навсегда и сделает её счастливой. Например, подарит колечко и предложит руку и сердце. Рузя наивно думала, что эта любовь не закончится никогда и представляла себя в окружении детишек и рядом заботливого мужа.
— Ты почему не спишь? — спросила она, вырвавшись из его крепких рук.
— Так утро уже, — улыбнулся Ян и сдул белое пёрышко, налипшее на верхнюю губу. — Мне на службу пора. А ты чем заниматься весь день будешь?
— В лавку пойду, — задумчиво ответила Рузя, соображая, чем бы сейчас позавтракать. — Сейчас кофе сварю, а ты пока умоешься. У нас вчерашняя колбаса осталась и хлеба кусочек. Он, наверное, засох, размочить придётся.
Пропустив мимо ушей рассуждения о хлебе насущном, Ян начал тормошить Рузю по другим вопросам.
— Лавка твоя пустует за зря. Надо бы что-то в ней продавать. Что скажешь? — он задал вопрос и заглянул в глаза в ожидании ответа.
Рузя удивлено вскинула брови, но спорить не стала.
— Я об этом пока не думала, — ответила она, и на самом деле впервые задумалась о том, что же у её кавалериста, кроме жалования, за душой. Получалось, что он был беден, как церковная мышь.
Рузя подумала, что любовь любовью, но на одном его жаловании они далеко не уедут. Она смотрела на своего кавалериста: он пьёт горячий кофе — смешно морща нос, как его кобыла; жадно намазывает хлеб маслом и выхватывает большие куски колбасы; жадно жуёт, не глядя на Рузю; беспомощно оглядывается, не находя больше еды.
— Рузюнця, а у нас больше нет ничего? А отрежь ещё колбаски?
В любви он жадным не был. Никогда не просил добавки. Рузя молча подала на стол то, что оставила себе на завтрак и пошла собираться.
— Янэк, а тебя в казарме покормят? Что вам там дают? — крикнула она из спальни.
— Хочешь к нам? — засмеялся Ян. — Меня там сейчас каша с салом ждёт. Я как раз к завтраку успеваю.
Рузя тихо сплюнула сквозь зубы и вспомнила о Вене: «Где он сейчас, Венечка мой?» Рузя думала, что так глупо потратила три недели на роман с этим конюхом.
— Тебе бы только с кобылами романы крутить, — зло проговорила она.
— Рузюнця, что ты говоришь? — крикнул из кухни Ян.
— Ничего, послышалось тебе, — ответила Рузя. Вздохнула и приняла решение.
Рыночная площадь шумела людьми.
Рузя с трудом открыла заржавевший замок и вошла в лавку.
— Смазать тебя надо. Что-то быстро ты заржавел…
В полумраке помещения угадывались очертания прилавка, пустующих полок, заросших паутиной, и засохшего фикуса у окна. Воздух был немного затхлый, пахло мышами и пылью. Рузя чихнула, раскрыла настежь оба окна и осмотрелась вокруг. Она переоделась, достала из-за прилавка ведро и пошла к бювету за водой.
Рузя поставила в найденный здесь же в высокий стакан букетик цветов, сорванных по дороге, и принялась за уборку. Любопытные заглядывали в окна, а она улыбалась, махала приветственно рукой и с остервенением тёрла прилавок. Дерево впитало в себя влагу и от жары стало отдавать своё тепло. Терпкий запах сосны щекотал ноздри и будоражил Рузины помыслы.
— Эй, хозяйка, как жизнь? Что делать собираешься? — в окно заглянул рыночный сборщик налогов — тщедушный, низенького росточка и очень жадный до денег человек. Он с любопытством осмотрел помещение, задержав взгляд на белом Рузином бедре, что выглядывало из-под заткнутой за пояс юбки.
Рузя бесстыдно поставила на табурет эту самую ногу, обтёрла мокрые ладони о передник и, заглянув в глаза сборщику, ответила:
— Доброго утра! Кавалера себе нового ищу. Пан Ойербах, не желаете попытать счастья? Смотрины у меня будут. Но вы мужчина видный, вам и удачу в руки, — Рузя прогнулась, как кошка, показала пышную грудь и продолжила смеяться над сборщиком.
— Вы, пани Рузя, голову мне не дурите, — нахохлился сборщик. — Если моя Малка услышит, то попадёт и мне, и вам тоже. Он добрая женщина, но глупостей таких понимать не желает. А я к вам с вопросом, чтобы сбор рассчитать.
О пане Ойербахе и его доброй Малке по рынку ходили анекдоты. Все, кроме самого пана Ойербаха, знали, что Малка бегает к мяснику не за телятиной, так как она у него не кошерная, а бегает совсем за другим. Но самого пана Ойербаха добрая Малка не раз гоняла через рынок за одни только подозрения, вот и боится уважаемый человек шутки шутить.
— Прошу пана простить, за ради Бога! И в мыслях не имела, — Рузя снова прогнулась, словно кланяясь, смутила пана Ойербаха и захихикала. — Чулками дамскими торговать хочу и прочей деликатной мелочью.
Сборщик поджал губы, кивнул на прощанье и поспешил от игривой лавочницы.
— Доброго утра, Рузюнця! А я иду мимо, смотрю, у тебя открыто всё, — голос Зельды так неожиданно прозвучал, что Рузя едва не свалилась с подоконника на пол. — Окна вымыть решила? Молодец какая. А мне за спасибо вымоешь?
Зельда потешалась над подругой, глядя на неё снизу вверх и прижимая к груди ридикюль.