Лилия Орланд – Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться (страница 3)

Я заглянула внутрь, проверяя, как устроятся мои девочки. Почти всё было заполнено тюками, оставляя людям совсем немного пространства. Однако жена Прохорова приветливо улыбнулась и подвинулась, освобождая место.

Василиса, обернувшись на меня и дождавшись моего кивка, села рядом с ней. Маруся, двигавшаяся следом, вдруг развернулась и выскочила из кибитки, бросившись мне на шею.

– Кати, миленькая, пожалуйста, можно я с тобой?! – обхватила меня, крепко вцепившись маленькими пальчиками.

– Маш, ты должна присматривать за Васей, помнишь? Её нельзя отпускать одну.

Маруся закивала, не отпуская меня.

– Мы встретимся через два дня.

– Обещаешь?

– Обещаю, – я поцеловала её и подсадила в повозку.

А потом смотрела вслед с тяжёлым сердцем. Мне тоже было сложно отпускать её от себя. Но так будет лучше. Для нас обеих.

– Ну что, отправила? – Лиза остановилась рядом, в руках она держала таз с выстиранными бинтами.

У нас и правда почти не осталось персонала, раз Лизавета сама занимается стиркой.

– Давай я развешу, – забрала у неё таз.

Хватит переживать. В госпитале полно работы.

Глава 2

До вечера мы занимались подготовкой к завтрашнему отъезду. Упаковывали лекарства, инструменты, перевязочный аппарат – всё, что понадобится больным и раненым на новом месте. Ведь неизвестно, когда мы сможем вернуться, поэтому нужен хороший запас. Лучше потом привезём назад, чем чего-то не хватит.

Домой мы с Лизой вернулись часам к девяти. Уставшие настолько, что не было даже сил разговаривать по дороге. Так и шли в полном молчании, спугнув одинокого прохожего, когда неожиданно вышли под свет фонаря.

В комнате было пусто и холодно. Мне хотелось забраться под одеяло и спать до самого утра, но я помнила о данном Васе обещании. Раз сказала, что сама испеку хлеб, значит, испеку.

Пришлось раздеваться и топить печь. Потом захотелось есть. Я нашла оставленные мне остатки супа и разогрела на плите. После ужина спать захотелось с новой силой.

Я сделала над собой усилие, умылась холодной водой и принялась за «хлеба´», как назвала это Василиса. В накрытой полотенцем миске лежала какая-то серо-буро-малиновая гадость, мало походившая на тесто. Я осторожно понюхала и скорчила брезгливую гримасу. Однако я не большой эксперт в области хлебопечения. Раз Вася сказала, что это можно есть, значит, можно. К тому же она уже не в первый раз готовила такое тесто, и прежде всё получалось.

Решив, что «хлеба» – это множественное число, я разделила тесто на две части, дождалась, когда прогорят дрова, и поставила сковородку на красные угли. Надеюсь, я всё делаю правильно, и через два дня, когда мы встретимся, Василиса похвалит мои кулинарные способности.

С трудом выдержав время, которое, на мой взгляд, необходимо хлебам, чтобы пропечься, я вытащила их на плиту. Выглядели они, мягко говоря, не очень. Потыкав один из хлебов тонкой щепочкой, я подумала, что им нужно ещё постоять.

Угли уже прогорели. Однако печь была горячей. И я решила оставить их до утра. Просто сил уже не оставалось совсем, глаза закрывались. Думаю, никуда они не убегут.

Уснула мгновенно. Казалось, только закрыла глаза, а колокол на Вестовой башне уже принялся звонить.

На завтрак девочки оставили мне немного шоколада. Однако я не хотела возиться с печкой, теряя время, поэтому завернула кусочки в чистую тряпицу и положила в карман. В госпитале попью чай с Лизой.

О хлебах вспомнила уже перед выходом. Достала сковороду. На ней лежали два булыжника алмазной твёрдости. Хочешь – гвозди забивай, хочешь – стены сверли.

Я усмехнулась, кажется, Вася меня не похвалит.

Холл сегодня был пуст. Все «лёгкие» уехали вчера, а «средние» не спешили бегать по лестницам, пока их не позовут и не помогут.

С рассветом пришёл туман – холодный, серый и липкий, словно паутина. Он накрыл город, окутал дома и деревья, заполнил улицы. Шагах в десяти уже было ничего не разглядеть.

Во двор выскочил Францевич в распахнутом сюртуке, обхватил голову руками и стоял так с полминуты. Затем побежал вдоль здания и скрылся в тумане.

Я как раз подошла к окну, проверить, не подъехали подводы. Однако кроме Штерна там никого не было.

– Лиз, чего наш главный по улице без пальто бегает?

– Бегает? – переспросила Лизавета. – Ты уверена? Ни разу не видала.

Она подошла к окну.

– Он за угол убежал, – сообщила я.

– Кать, – голос коллеги был напряжённым, – а где подводы?

– Нет ещё, может, ждут, когда туман рассеется?

– Может, – неуверенно согласилась Лиза.

Отсутствие каких-либо новостей сначала вызывало недоумение, затем – тревогу. Пациенты, которым накануне сообщили, что сегодня отправляемся в безопасное место, начали нервничать, задавать вопросы. А ответов у нас не было.

Я пошла к Францевичу. На стук он не ответил. Тогда я толкнула дверь. В кабинете было пусто. Неужели он ещё не вернулся? Холодно же без пальто.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Я не успела покинуть кабинет и раздумывала, как объяснить, что здесь делаю.

Однако Штерн прошёл мимо, даже не взглянув на меня. От мороза у него покраснел нос и руки. Он с размаха опустился на свой стул. Покачал головой, а затем посмотрел на меня.

– Подвод сегодня не будет, – выдохнул он.

– Что значит, не будет? – я не сразу поняла, что он имеет в виду. Ведь мы должны выехать сегодня. У нас всё готово, осталось только погрузить медикаменты и раненых.

– Их нет, – главврач пожал плечами с совершенно растерянным видом. А потом признался: – Я не знаю, что делать. Мы не сможем никого вывести.

Из-за акцента, проявлявшегося в моменты сильного эмоционального волнения, я поняла, что Францевич в полной растерянности.

– И как нам быть? – осознание накрывало меня медленно. Я отпихивала его изо всех сил, не желая верить. Я должна сегодня отправиться следом за Машей. Я обещала.

Ноги ослабели. Пришлось опуститься на стул.

Мы с Карлом Францевичем смотрели друг на друга, объединённые ужасом понимания.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет ворвался вчерашний толстяк с усами.

– Францыч, Францыч, нашёл я тебе телеги. Завтра будут.

– Как завтра?! – вырвалось у меня.

И в этот момент невдалеке громыхнуло, сотрясая здание. Спустя пару секунд грохот повторился.

– Землетрясение? – спросила я, чувствуя, как сдавливает грудь.

– Пушки это, сударыня, – ответил толстяк.

Начав громыхать, пушки почти не замолкали. Один раз ударило достаточно близко. Зазвенели окна. Единственные часы на этаже упали и разбились вдребезги.

Началась паника. Из оставшегося медперсонала большая часть помчалась к выходу.

Призывы Петухова и Штерна никто не слышал.

Мы с Лизой старались организованно перевести наших подопечных на первый этаж. Но те из раненых, кто мог передвигаться самостоятельно, тоже последовали примеру работников госпиталя.

– У нас есть подвал? – спросила я. – Мы могли бы спрятаться там.

– Нет, – покачала головой Лиза, с которой мы стояли рядом, наблюдая за мужчиной с перевязанной ногой.

Повязка, закрывавшая всю голень и колено, уже пропиталась кровью. Однако раненый ковылял, не обращая внимания на боль, так спешил убраться из госпиталя.

Я вспомнила о Лисовском. Он так же игнорировал свою рану, только бежал не от войны, а на неё.

– Почему они убегают? – я кивнула на мужчину.

И главный вопрос – куда? В городе нет бомбоубежищ, просто потому что ещё не придумали бомб. Подвалы есть не в каждом здании. А если и есть, большинство раненых не местные. Куда они стремятся? На улице мороз. Да и туман от ядер не спрячет. Логичнее переждать артудар, или как это называется, под крышей больницы, а потом уже думать, где укрыться от французов.

К тому же толстяк, спешно покидая кабинет Францевича, обещал, что в лепёшку разобьётся, но достанет нам подводы. Сегодня. Так что мы ещё можем уехать до захода армии в город. По крайней мере, мне хотелось надеяться.