Лилия Хисамова – Плюс одна разница (страница 27)

— Считаю, что я вообще не хочу детей, — он протягивает мне пакет, будто возвращает горячую картофелину. — Держи.

— Понятно, — сглатываю ком в горле, который, кажется, вот‑вот разорвёт мне глотку. — Одна моя знакомая беременна. У неё будут близняшки. Я купила им подарок.

Надеюсь, мой голос звучит беспечно. Потому что ещё одно слово, и я развалюсь на осколки прямо здесь, на этом полу.

Глеб молча уходит в ванную.

Я опускаюсь на кровать и ставлю пакет на колени. Ткань комбинезона мягко скользит по пальцам. Такая нежная, такая беззащитная.

Вот тебе, Есения, прямой ответ в лоб. Получила?

Не хочет он детей. Не хочет отношений.

Ещё бы! С такими‑то родителями, где любовь всегда была редким гостем, а ответственность — тяжёлой ношей.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

Буду честна с собой. Выше головы не перепрыгнешь.

И всё же где‑то глубоко внутри теплится упрямая мысль: а вдруг…

Но тут же гашу её. Потому что «вдруг» — это не ответ. Это просто ещё одна ловушка, в которую я не имею права попасться снова.

День не задался с самого начала. Визит Константина накануне, потом признание Глеба. Два удара подряд, и оба прицельно, точно в самое сердце.

Да уж, с Градовыми не просто.

Поглаживая живот, ближе к обеду я поднимаюсь с рабочего кресла, чтобы направиться к кофемашине.

Только кофе сейчас спасёт.

Пока машина бурчит, краем глаза ловлю картину, от которой кровь приливает к щекам, а потом сразу отступает, оставляя ледяную пустоту.

Милана, куда же без неё, буквально прижимает сидящего на кресле Глеба, нависая над ним, будто хищная птица над добычей. Губы её шевелятся. Наверняка льётся поток сладкой, вязкой болтовни, от которой у мужчин кружится голова.

Её платье — отдельный акт провокации. Кремовое, облегающее каждый изгиб, оно играет с освещением так, что издалека кажется почти прозрачным.

Как вторая кожа. Только зачем ей вторая, если первая и так на виду?

Я не тороплюсь уходить. Стою, притворяясь, что изучаю меню на доске, а сама — вся там, в кабинете шефа.

Ревнивая? Да.

Не имею права ревновать? Тоже да.

Но если бы взгляд мог убивать, Милана уже лежала бы на полу с дырой в груди.

— Есения, можно тебя на минуту? — окликает коллега, размахивая документами.

Приходится отвлечься. Объясняю, показываю, улыбаюсь — всё как положено. Две минуты, три… Возвращаю взгляд к кабинету — пусто. Ни Глеба. Ни её.

Сердце делает резкий скачок. Оглядываю помещение — нигде их нет. В груди нарастает холодный ком.

Иду на кухню. Осматриваю всех, кто там есть. Потом — в женский туалет.

И замираю.

За дверью одной из кабинок доносятся звуки. Сдавленные мужские стоны, перемежающиеся с женскими всхлипами. Ритмичные, бесстыжие, режущие слух, как стекло.

Какого чёрта?

Они там. Вместе.

В туалетной кабинке.

Мир на секунду теряет краски. А потом, как одержимая, я со всей силы пинаю дверь, и замок, не выдержав удара, ломается.

— Есения!

Глава 24.

24.

На секунду я цепенею.

Время замирает, а мир вокруг превращается в застывшую картину, которую я отчаянно хочу развидеть.

Вот бы закрыть глаза, моргнуть и стереть то, что только что врезалось в память.

Игорь, наш тихий айтишник с рассеянным взглядом, сидит на крышке унитаза со спущенными штанами.

А сверху на нём… Зина.

— Я… мне так жаль… извините! — закрываю дверь кабинки и выбегаю из ванной, словно за мной гонится призрак стыда.

Зачем я это увидела?

Моргаю несколько раз, но картинка не исчезает, она въедается в сознание, как чернильное пятно на бумаге.

Медленно возвращаюсь на своё место, краем глаза замечая, как Глеб уже один уходит в кабинет и закрывает дверь.

Значит, ему всё-таки удалось сбросить с себя приставучую «заразу».

Только успеваю выдохнуть, пытаясь стереть из памяти недавнюю сцену, как ко мне на кресле подкатывает Зина.

Блузка пышки слегка смята в районе груди и она поправляет её небрежным движением, будто ничего не произошло.

— Сень, — тянет моё имя с привычной интонацией, от которой у меня уже дёргается глаз, — мне правда жаль. Понимаешь, Игорь… он такой нетерпеливый…

— Понимаю, — отвечаю поспешно, потому что не хочу знать подробностей. Но Зину уже не остановить.

— Вчера мы с ним заболтались о том, об этом. Потом он взял мой номер, и мы болтали всю ночь. Я скинула ему своё фото ню, он мне своё… ну, ты понимаешь. И мы больше не могли ждать.

Голос коллеги звучит мечтательно, будто она рассказывает о романтическом свидании под звёздами, а не о том, что произошло в туалете пять минут назад.

— Ясно. Я очень‑очень за вас рада.

— Да, — она улыбается, глядя куда‑то вдаль, будто видит уже сценарий их свадьбы. — Кажется, у нас с тобой начала налаживаться личная жизнь.

Смотрю на неё с немым вопросом в глазах. Что она имеет в виду? При чём здесь я?

— Ну, ты беременна, хоть и скрыла от меня, — продолжает Зина, словно это самая очевидная вещь на свете. — Я сама поняла, когда ты съела две банки моих маринованных огурцов, которые я оставила в шкафу.

Мой рот открывается, но звуки не хотят складываться в слова.

— У тебя кто‑то появился, да? — спрашивает с любопытством. — Вы скоро поженитесь?

Ага, цветы к свадьбе заказываем!

Неосознанно кладу руку на живот, будто пытаюсь защитить то, что пока принадлежит только мне. Зина ловит этот жест мгновенно.

Да уж, из меня получился мастер конспирации уровня «бог».

— Ты бы не могла, пожалуйста, пока об этом никому не говорить? — прошу я. — Сейчас идёт чистка персонала, и я не хочу, чтобы моё положение как‑то повлияло на её результат.

— Но беременных же нельзя увольнять по закону! — возмущённо восклицает.

— Тш‑ш‑ш, — прикладываю указательный палец к губам, умоляя её не шуметь, — пожалуйста.