Лилия Фрея – Шёлк может ранить (страница 8)

– Вы были на его показах? – спросила я, голос дрогнул, будто я не просто спрашивала, а пыталась угадать свою судьбу.

– Один раз, – она улыбнулась, – красиво, шумно, но… не для всех. Если вы дизайнер – может, стоит попробовать. Говорят, Морель ищет новые лица.

Я кивнула, спрятала афишу в карман, как секрет. Женщина ушла, запах духов остался в воздухе, смешался с ванилью из булочной и сыростью реки.

Я стояла, смотрела на закат, на воду, на отражение фонаря. Ветер принес ещё один флаер, тот ударился о перила, задержался, будто ждал моего решения. Я присела на скамейку, бумага шуршала в руке, а внутри всё сжималось – страх перемен, волнение, ожидание, желание сделать шаг, который может изменить многое.

– Что ищете? – спросил парень с бутылкой лимонада, немного дерзко, с улыбкой. Я покачала головой, улыбнулась обратно:

– Просто смотрю.

– Здесь никогда не бывает пусто, – он махнул рукой в сторону подростков, которые балансировали на перилах, спорили, кто дольше продержится.

Я засмеялась, понаблюдала за ними – один уже стоял, остальные подбадривали, кто-то спорил, кто-то снимал на телефон.

– А афиши… – парень бросил взгляд на мой карман, – уже третий день висят. Морель всегда обещает что-то новое. Может, стоит сходить – всё меняется, даже мода.

– Спасибо, – сказала я, удивилась собственной лёгкости. Он ушёл, оставил за собой короткую дорожку смеха, а я снова осталась одна.

Я подошла к перилам, ниже вода отражала полосы заката, птицы кружили над волнами, где-то скрипели трамваи, запах булочной становился сильнее. Прошёл мужчина в элегантном костюме, на руке – газета, в глазах – усталость. Он задержался у афиш, вздохнул.

– Морель опять, – пробормотал он, – авантюры. Париж любит удивляться.

– А вы бы пошли? – спросила я, не зная почему.

– Если хотите перемен – идите, если хотите тишины – гуляйте по мосту.

Я рассмеялась, поблагодарила, почувствовала, как тревога внутри стала похожа на ожидание праздника.

Ветер снова взметнул флаеры, один задел мою руку, я поймала его, прочла дату – совсем скоро. Имя Мореля, крупное, будто кричит: «Выбери меня».

Я спрятала оба флаера в карман, бумага нагревалась от ладони, внутри появился огонь – не страх, а вызов. Я сидела, слушала город, пение птиц, шум воды под мостом, думала о том, что будет дальше, как всё может измениться – если решишь выйти из тени.

Я поднялась, пошла вдоль перил, смотрела на отражения, ловила каждый шаг, как новый стежок в ткани своего дня. Прохожие говорили о планах, о погоде, о моде, кто-то просто молчал, смотрел вдаль.

Я улыбнулась, задержала дыхание, посмотрела туда, где исчезла лисица, и подумала: пусть всё будет новым, пусть всё будет сегодня.

Мост, закат, город, флаер – всё складывалось в одну простую, настоящую эмоцию: ожидание, волнение, готовность идти навстречу переменам. Я шла, ощущая, как бумага в кармане становится моим секретом, началом, вызовом.

Глава 11

Я вошла в зал, стараясь идти медленно, почти неслышно, чтобы не потревожить этот вечер, не спугнуть магию момента. Роскошь здесь была не вызывающей, а обволакивающей – мягкий свет люстр, отражённый в зеркалах, играл на лепных фресках потолка, превращая пространство в бесконечный калейдоскоп движущихся теней. Я чувствовала себя частью декорации, случайной фигурой между бархатных кресел и длинного белого подиума, который разделял зал, как река делит город на две жизни.

Ароматы цветов, духов, лака для волос смешивались с запахом утюженного шелка, с лёгкой пыльцой волнения, будто воздух наполнили ожидания гостей. Я остановилась у стены, в самой тени, закрыла глаза на пару секунд, чтобы почувствовать: как бьётся сердце, как дрожат пальцы – будто я сама сейчас выйду на сцену, а не просто буду смотреть.

Музыка уже звучала, рояль где-то в углу задавал ритм, к которому подстраивались шаги моделей. По ковролину скользили каблуки, слышались короткие вспышки фотокамер, шёпот – кто-то обсуждал цвета, кто-то фасоны, кто-то просто болтал ни о чём, чтобы скрыть собственную нервозность. Я прижала ладони к бокам, пыталась стать ещё меньше, не ловить чужие взгляды.

– Посмотри, какая драпировка! – прошептала женщина с рыжими волосами, сидевшая в первом ряду, – Морель снова удивляет.

– А мне кажется, это слишком театрально, – ответила ей соседка, поправляя браслеты, – всё ради публики, не ради ткани.

Я улыбнулась – эти споры всегда происходят, стоит только начаться показу. Голоса сливались в фон, но я слышала собственный внутренний шум: страх, волнение, предчувствие.

Модели выходили на подиум одна за другой – стройные, уверенные, будто парили над ковролином, отражались в зеркалах, становились частью игры света. Ткани струились, искрились, ловили лучи прожекторов, и мне захотелось потрогать их, узнать, как они звучат на ощупь. В зале раздавались редкие аплодисменты, смех, иногда – сдержанные вздохи.

Я уловила аромат духов – тяжёлых, восточных, с ноткой ванили – и невольно повернулась. В центре внимания, словно на сцене, стоял мужчина – высокий, элегантный, с тёмными волосами, в которых поблёскивала проседь. Люсьен Морель. Его взгляд был проницательным, он двигался чуть лениво, уверенно, будто зал принадлежал ему. Вокруг него – группа журналистов, стилистов, несколько моделей, все говорили одновременно, но он слушал только тех, кто был действительно важен.

Я наблюдала за ним из тени, стараясь не выдать себя. Сердце билось чаще, дыхание стало неглубоким. Я пыталась понять, что именно притягивает меня – его улыбка, небрежная, как у человека, привыкшего к вниманию? Или походка, почти хищная, когда он поворачивал голову, будто выбирая следующую жертву для разговора? Или, может быть, тот лёгкий сквозняк, который, казалось, всегда следует за ним?

– Мадемуазель, вы не заняты? – неожиданно обратился ко мне мужчина в бархатном пиджаке, – Не хотите пересесть поближе? Вид отсюда хуже.

Я вздрогнула, улыбнулась:

– Нет, спасибо, мне удобно здесь.

Он пожал плечами, ушёл, а я осталась – в своей тени, в своём напряжении, в своём ожидании.

За Люсьеном наблюдали все – кто с восхищением, кто с опаской, кто с профессиональным интересом. Он говорил с журналистом, Рене Лапортом, который что-то записывал в блокнот, потом с женщиной в ярко-красном платье, потом – с моделью, поправившей на себе накидку из шёлка.

Я смотрела, как он смеётся, как легко касается чужого локтя, как ловко раздаёт короткие, точные комплименты. В этот момент он повернулся, взглянул в мою сторону. Я не успела отвести глаза, и наши взгляды встретились – коротко, но сильно, будто между нами натянули тонкую нить.

Мир вокруг стал тише, музыка отдалилась, голоса растворились, только свет подиума остался, только этот взгляд. Я почувствовала, как губы сами собой раздвинулись в нервной улыбке, а пальцы сжались сильнее – так, что ногти впились в ладонь.

Люсьен смотрел чуть дольше, чем нужно для случайного взгляда, потом снова повернулся к публике. Я почувствовала, как по коже пробежал холодок, будто сквозняк пробрался под платье.

– Ты его знаешь? – прошептала кто-то слева, женщина с серьгами, – Морель всегда замечает новых лиц.

Я покачала головой:

– Нет… Просто смотрю.

– Везёт тебе, – она улыбнулась, – я, наверное, для него слишком старая.

– Для моды никто не стар, – усмехнулась я.

– О, это ты скажи Морелю, – она рассмеялась, потом повернулась к сцене.

Модели продолжали выходить – одна в шёлке, другая в бархате, третья – в наряде с дикими перьями. Я слушала шелест ткани, стук каблуков, щёлканье камер, а внутри у меня всё закручивалось – ожидание, страх, радость, желание быть частью этого мира.

Люсьен снова глянул в мою сторону – не прямо, а вскользь, как будто проверял, осталась ли я на месте. Я почувствовала, как он оценивает меня, как будто я – не просто зритель, а возможный участник его игры. Сердце билось так, что я боялась, кто-то услышит.

– Смотри, он идёт сюда, – прошептала женщина с серьгами.

Я не поверила, но Люсьен действительно двинулся вдоль ряда кресел, чуть наклонив голову, будто выбирает, к кому подойти. В этот момент я почувствовала себя застигнутой врасплох, захотела стать невидимой, но уже было поздно.

Он остановился рядом, улыбнулся:

– Вы впервые на моём показе?

Я кивнула, стараясь говорить спокойно:

– Да. Я… давно хотела увидеть ваши работы.

– Это приятно, – он смотрел чуть свысока, но не с насмешкой, а с интересом. – Вера, верно?

Я вздрогнула, не сразу поняла, как он узнал имя. Наверное, кто-то из знакомых, или просто – слухи, которые в этом мире распространяются быстрее света.

– Да, – сказала я, – Вера.

– Вам нравится атмосфера? – он отвёл взгляд на зал, потом снова на меня.

Я посмотрела на зеркала, на свет, на моделей, на публику, потом – на него.

– Здесь всё иначе, чем я ожидала.

– Париж всегда умеет удивлять, – он улыбнулся, чуть склонился, – если вы умеете смотреть.

Я почувствовала, как дрожь в руках становится сильнее, но не от страха, а от того, что я впервые в жизни оказалась в центре чьего-то внимания. Не просто объекта – а участника.

– Надеюсь, вы останетесь до конца, – сказал он, – иногда самое интересное случается после показа.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он ушёл так же легко, как пришёл – ни слова лишнего, ни жеста, который можно было бы назвать навязчивым. Я осталась стоять, чувствуя, как мир снова наполняется звуками – аплодисменты, смех, музыка, шелест тканей.