Лилия Ассен – Панорама (страница 6)

Нико подошел ко мне. Он стал делать заметки, не прерывая Пабло, который тем временем налил нам подогретого растворимого кофе.

– Мигель приезжал ко мне каждое воскресенье, кроме последнего. Ни разу не пропускал. В Пакстоне моего сына недолюбливали. Вот увидите, скоро поползут слухи. Люди, они такие: у них на все есть свое мнение.

XI

Нико торопился: у него было назначено свидание с женщиной, с которой он познакомился в интернете. Он выбирал всегда одинаковых: плотных брюнеток небольшого роста. Нико не верил в любовь, его интересовал только секс.

Он спросил, какие у меня планы. Я ответила, что должна еще немного поработать. Что нужно еще кое с кем встретиться, чтобы закончить опрос соседей. Правда была в том, что мне больше хотелось поехать в Пакстон, чем возвращаться к себе в Бентам. Я знала, что вечером Давид будет дома и сделает вид, будто ничего не случилось. Знала и то, что сама поступлю точно так же. Я знала, что наша жизнь – сплошная ложь, картинка для посторонних, потому что быть несчастным значит перейти в низший разряд. Нико я ничего не скажу. Не скажу ему, что наш брак распался, а то, что он видит, всего лишь иллюзия. Я часто пыталась вспомнить, когда это возникло, какого числа, в какой день недели нам вдруг захотелось жить в кукольных домиках, оформленных в пастельных тонах. Даже в интимной обстановке мы словно на сцене, и началось это не вчера: открытость появилась еще до Открытости.

Я прекрасно помню, что еще в 2020-е годы появилась мода на бьюти-блогеров, девиц с радостными лицами, которым производители косметики платили за то, чтобы они заходились от восторга перед всем на свете. В отличие от моделей прошлого, они смешивали бизнес с частной жизнью, снимали ролики в туалете, в спальне. Ничто не должно было ускользнуть от объектива камеры, этого падкого до зрелищ павлиньего глаза. Завершив обзор самих себя, продав кремы и готовые замороженные блюда, сушилки для белья и фены для волос, продав свои семейные отношения и свадебные фотографии, они заводили детей, чтобы успешно конкурировать на новом рынке. Нужно было все обнажить, все выставить напоказ: от УЗИ плода до самих родов, от первых шагов сына до первого купания старшенькой. У этих детей никто не спрашивал разрешения, но согласие и не предполагалось, когда виртуальное сообщество становилось семьей, когда ты общался с незнакомыми людьми как с друзьями.

Да я и сама в это верила, смотрела эти фотографии, испытывая уколы ревности и страшно завидуя; казалось, что счастье – это так просто, нужно только пойти в отель такой-то, поесть в ресторане таком-то, купить тот самый крем, те самые шмотки, заплатить такому-то коучу, и все это обойдется гораздо дешевле, если применить промокоды. Я наблюдала, как передо мной проходит жизнь других людей, и потому забывала о своей собственной: она казалась мне абсолютно неинтересной. Я не могла ни потреблять, ни быть продуктом потребления, как некоторые мои подружки, у кого были более покладистые родители. Они снимали себя в интимной обстановке, и чем более она была интимной, тем настойчивее их побуждал продолжать алгоритм сетей. Чем больше участков тела они обнажали, тем более видимыми становились и тем большее вознаграждение получали. “Лайк – цифровой эквивалент кусочка сухого собачьего корма”, – твердил мне отец, облысевший профессор философии. Он запрещал мне все это. Мы с ним жили вдвоем в коттеджном поселке, и я умирала со скуки. Он говорил мне: “Почитай книжку”, как будто напоминал: “Прими лекарство”, и искренне верил в то, что я его буду слушаться.

Тогда я любила книги. Проблема была не в том, что я перестала их любить, а в том, что я не знала, как сделать так, чтобы они работали. У них не было ни боковой кнопки, ни спящего режима. И даже когда мне удавалось сосредоточиться и осилить две или три страницы, я чувствовала, что у меня внутри все трясется от раздражения, страницы были слишком длинными, слишком многословными, они обращались не ко мне, и я сама должна была прилагать усилия, чтобы их прочесть и понять. Мой смартфон был куда более мощным, он ничего от меня не требовал, наоборот, предвосхищал мои желания и все, казалось, давал задаром. Позже я поняла, что он питался моей скукой, и я платила всем этим людям своим временем. Я верила заманчивым речам этих щебетуний, которые всячески демонстрировали женскую солидарность и сочувствие, а на самом деле наживались на моих подростковых комплексах.

Спустя несколько лет после смерти отца я вдруг почувствовала, что теперь я на его стороне. Я была слишком сосредоточена на себе и не обращала внимания на него, мне было стыдно жить так, как мы жили. Я стыдилась нашего старомодного коттеджа, фигурки кошки в прихожей, корзинки для мелочей в виде раковины морского гребешка, стыдилась нашего стационарного телефона, фотографии матери, которую он хранил, хотя она сбежала от нас, коврового покрытия в его комнате и обоев в моей, однообразия наших будней – всего того, что нельзя было выложить в инстаграм и из-за чего сегодня мне неудержимо хочется плакать, стоит мне увидеть в чьей-нибудь прихожей корзинку в форме ракушки.

XII

Филомена Карель

В стеклянных виллах-калейдоскопах одновременно зажегся свет. Отовсюду веяло нескромным благополучием. В Пакстоне я собиралась встретиться с одной из соседок Руайе-Дюма, Филоменой Карель. В тот вечер, когда они исчезли, она первой подняла тревогу. Они с мужем и двумя детьми жили в минималистском доме-шаре на прилегающей улице. Филомена встретила меня домашним лимонным пирогом, который испекла не она. Дети были в школе, муж на работе – “он управляет строительной фирмой”, – а белый бишон-фризе лежал на диване. Она включила нагревательный экран, изображающий огонь в камине. Дождь на улице перестал.

– Вас не затруднит вытереть ноги? Этот ковер стоит целое состояние. Мы заказали его в Бенгалии – даже не знаю, где это. Впрочем, это не важно.

Одной рукой она поставила передо мной чашку чаю с кардамоном, выплеснув несколько капель на ковер. Она их не вытерла. Я сказала ей, что ее дом оформлен очень красиво.

– Когда есть деньги, это несложно.

Она взяла себя в руки, но все еще немного смущалась.

– Вы знаете, я очень много работала, чтобы всего этого достичь. Я помогла мужу создать предприятие, и мы вместе выиграли тендер, объявленный Виктором Жуане, когда произошла Революция: с тех пор Виктор стал нашим другом. Мы принимали реальное участие в развитии Открытости. Я даже несколько лет выступала как активистка. Тогда, сразу после Revenge Week, я была двадцатилетней бунтаркой и хотела изменить мир: нужно было все переделать. Я присоединилась к сообществу “Юнона”: оно сумело обеспечить соблюдение правил Открытости там, где их невозможно было соблюдать, например, во врачебных кабинетах. Мы добились того, чтобы французские медики всегда вели прием по двое. Мужчины-гинекологи отныне не имели права оставаться с пациентками наедине… Эта идея распространилась повсюду в Европе и даже в Соединенных Штатах, где также ввели правило, что пациентку принимают два врача, и я этим горжусь. Только знаете, что я вам скажу… Теперь, когда я получила то, к чему стремилась, теперь, когда общество полностью очистилось, я иногда тоскую по тому времени и по той яростной борьбе. По живой женщине, которой я была… – Она заправила в пучок выбившуюся белокурую прядь. – Но вы ведь, как я полагаю, пришли не обо мне говорить, мадам… Дюберн, правильно?

Филомена была похожа на шведок из фильмов Бергмана, независимых женщин и полновластных хозяек дома, деятельных, но отстраненных, блондинок без излишней холодности, элегантных в любое время суток и неуловимых. Она сидела, держась очень прямо, и шарила по столу, пытаясь нащупать портсигар:

– Это роскошь, которую я иногда себе позволяю. Я заказываю их поштучно в “Ла Сиветт”, там мой отец в свое время покупал сигары…

Время здесь шло по-другому, наверное, из-за двойного остекления, которое обеспечивало безупречную изоляцию, и это действовало почти угнетающе. Я не удивилась бы, если бы стрелки часов здесь вращались в обратную сторону.

Внезапно она уставилась на меня, ожидая, что я скажу. Я включила диктофон и задала ей обычный вопрос:

– Когда вы видели их в последний раз?

Она, слегка улыбнувшись, поднесла к губам сигарету, задумалась на несколько секунд и направилась к стеклянной стене.

– Вы бы лучше спросили, когда я потеряла их из виду. Когда я бывала дома, у меня появлялось ощущение, будто я живу у них в гостиной. Я знала все их привычки, знала, что они просыпаются поздно даже в будни, что их сын всегда опаздывает в школу и бежит сломя голову, чтобы не пропустить трамвай. Я видела, как отец выходит из дому поздним утром, а возвращается только вечером, к ужину. Он перебивался разовой работой – то здесь, то там. Иногда подрабатывал в убогой книжной лавке в Сверчках. Само собой разумеется, я там никогда не была. Поселиться в Пакстоне было желанием Розы. Раньше она имела колоссальный успех, выставлялась во всех известных галереях от Берлина до Токио, боролась за охрану окружающей среды, за права женщин, словом, участвовала во всех кампаниях. В 2029 году, после Revenge Week, она построила себе этот дом с широким обзором, и второй, поменьше, для своей сестры, которая помогала ей вести дела. Роза никогда не пропускала ни одного приглашения на ужин и сама устраивала грандиозные праздники у себя дома. Мы были добрыми подругами. А потом она встретила Мигеля. Он приехал из Сверчков: ему пришлось неожиданно подменить своего друга, который должен был отвезти полотна Розы на один из ее вернисажей. Кое-кто поговаривал, что он позарился на ее деньги… в общем, он ее соблазнил. С тех пор как он поселился у нее в Пакстоне около пятнадцати лет назад, он нарушал все наши правила. По ночам отключал красный свет, хотя это было запрещено. Когда к ним в дверь звонили, он делал вид, будто не слышит. С моим мужем у него несколько раз дело чуть до драки не дошло. Мигель нарушал наше спокойствие. А Роза не вмешивалась. Она постоянно сидела дома, почти не выходила, отказывалась от всех приглашений и тратила последние сбережения. Мигель запер ее в собственном доме…