Лилит Винсент – Золотая красота (страница 4)

Я выхожу на дорогу, глядя ей вслед. Я даже открываю рот, чтобы окликнуть ее, но я грязный, в крови и не брился четыре дня. Я, скорее всего, напугаю девчонку и заставлю ее с криком бежать прочь. Я кладу добычу и беру домкрат. Она облегчила мне задачу, разложив все инструменты на дороге, да и запаска лежит рядом. Смена колеса занимает всего несколько минут, затем я убираю инструменты и пробитую шину в багажник. Я вижу Ру впереди на длинной прямой дороге, просовываю руку в окно водителя и нажимаю на гудок — громко и протяжно. Она оборачивается и спешит назад, но я уже вскинул кабана на плечо и скрылся в лесу.

Я наблюдаю за ней из зарослей. Когда она улыбается, видя замененное колесо, я прислоняюсь к дереву, чувствуя в груди теплое жжение. Приятно спасти ее хоть немного — так же, как она когда-то спасла меня. Снова слышны цикады и ночные звуки, улыбка исчезает с моих губ. Теперь мы квиты, и я могу перестать о ней думать. Эта симпатичная девчонка с золотыми волосами больше никогда не должна занимать мои мысли.

Наши дни

Мои веки вздрагивают, и в череп тут же вонзается ослепительно белый свет. Тело кажется тяжелым, руки и ноги что-то сковывает. Поморгав, я опускаю взгляд и понимаю, что это… простыня? Белоснежная простыня и нежно-голубое одеяло крупной вязки. Свет, сверлящий мне голову, исходит от люминесцентной лампы, стены вокруг выкрашены в почти белый цвет. Ни одного кровавого отпечатка руки или разбитого окна.

Что ж, я мертв. Наверняка, потому что чистые простыни и опрятные комнаты остались в том времени, когда мир еще не сгорел дотла. Видимо, меня укусили, и это моя лихорадочная галлюцинация перед превращением, хотя я представлял, что всё будет куда забористее, учитывая, как люди потеют и кричат перед тем, как их глаза белеют, а зубы начинают щелкать.

За дверью слышны шаги. Легкие, целенаправленные — значит, человек жив, а не один из ходячих. Зрение всё еще затуманено, и когда из-за угла появляется фигура, я усиленно моргаю, пока она не обретает четкость. Эта девушка словно окружена ореолом прекрасного золотого цвета. Пряди светлых волос обрамляют нежное лицо, на плече лежит длинная толстая коса. На ней светло-голубой медицинский костюм, который оттеняет ее голубые глаза. Она мучительно красива, как первый солнечный день после суровой зимы. Увидев, что я очнулся, она улыбается.

— Добро пожаловать в Башню. Вы были ранены там, в Оскверненных землях, но теперь всё будет в порядке.

Это она. Красавица. Меня накрывает волна облегчения. Она жива? Я думал, все хорошие и порядочные люди в этом мире подохли с криками несколько месяцев назад. Если только это не рай, и она не мой ангел? Или, что более вероятно, она скажет, что я ошибся адресом, и отправит меня прямиком в ад.

Я пытаюсь сесть, но руки прижаты. Раздается лязг, что-то впивается в запястья. Чувство покоя и чуда мгновенно испаряется — я понимаю, что прикован наручниками к кровати. Ру кладет руку мне на грудь, побуждая снова лечь, но я только сильнее дергаю за оковы.

— Какого хера? Сними с меня это дерьмо.

— Наручники — просто мера предосторожности. Мы снимем их, как только убедимся, что вы не заражены.

Красавица — Ру — держит меня на цепи, лишив возможности защищаться. Если сейчас сюда зайдет Оскверненный, мне крышка. Разорвут в клочья на этой гребаной койке.

— Мне насрать на ваши меры предосторожности, чокнутая сука, — рычу я на нее. — Сейчас же открой наручники.

Улыбка Ру гаснет, ее лицо принимает терпеливое выражение, будто она вела этот разговор уже тысячу раз.

— Мне жаль. Я не могу сделать это прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что у меня нет ключа. Он у службы безопасности. Когда они решат, что вы не представляете угрозы, они вас освободят, и вы сможете свободно перемещаться.

Служба безопасности. В этом месте есть безопасность? В моем лагере есть мужики с разным оружием, которые по очереди дежурят, защищая нас от Оскверненных, Мутантов и забредающих подонков. Наша главная защита — река. Жизнь там опасная, но мы не запираем людей и не вызываем охрану.

Я слышал слухи о Башне, и ни один из них не был хорошим. Люди, приходящие сюда на лечение, больше никогда не появляются, и я имею в виду — никогда. Конечно, может, кто-то из них остается, но есть что-то зловещее в месте, которое называет себя больницей, но которое никто не покидает.

Что они хотят от меня перед тем, как снимут наручники — чтобы я прыгал через обруч, как дрессированный пес? Если так, то я никогда не освобожусь. Единственный плюс конца света был в том, что больше не нужно подчиняться чьим-то правилам — копов, общества, чьим-либо вообще. И я не собираюсь начинать сейчас. Я лучше руку себе отгрызу.

— Что они тебе наплели? Что я перережу твое хорошенькое горло, если ты меня отвяжешь? — тихо рычу я и тут же чувствую укол вины, видя, как она вздрагивает.

— Вы помните свое имя? — спрашивает Ру.

— Микки Маус, — отвечаю я сквозь зубы, дергая запястьями туда-сюда.

Она проверяет пакет с прозрачной жидкостью, подвешенный над моей головой, и улыбается.

— О? А я могла бы поклясться, что вы — Дексер Леджер.

Мое лицо вытягивается от шока. Она узнала меня? Я говорил с ней один раз больше десяти лет назад. В Брукхейвене я был невидимкой. Мой старший брат Кинан был «золотым мальчиком», любимцем всех женщин от шестнадцати до ста лет, а Блейз, младший — городским ужасом, искателем внимания, гребаным сорвиголовой. А я был никем, и мне это нравилось. Я быстро возвращаю лицу раздраженное выражение.

— Ты из Брукхейвена? Не узнаю тебя.

Ру берет планшет, висящий в ногах кровати, и пробегает глазами по записям. В ней чувствуется профессионализм, хотя ей не может быть больше девятнадцати. Я помню, что ее мать была какой-то медицинской шишкой еще до Осквернения, так что, полагаю, она привыкла к больницам.

— Что ж, привыкайте к моему лицу, потому что вы никуда не денетесь.

Я как раз думаю о том, что ни один мужчина не сможет «привыкнуть» к такому лицу, как у нее, когда до меня доходит угроза в ее словах.

— Это угроза?

Ру смеется и прижимает планшет к груди, улыбаясь так сладко, что я на секунду забываю о наручниках.

— Нет, глупый. Я о том, что выживших осталось немного, и мы не можем просто сесть в самолет и улететь отсюда.

Она бросает взгляд в сторону окна, шторы на котором приоткрыты лишь на пару дюймов, пропуская луч солнца, и ее улыбка внезапно окрашивается грустью. Судя по тоскливому блеску в глазах, она сама бы улетела прямо сейчас, если бы могла.

Мгновение спустя она снова деловита и серьезна, глядя в планшет и зачитывая вслух травмы, с которыми я поступил, и процедуры, проведенные, пока я был в отключке.

— Мы не нашли на вас укусов. Если в ближайшие два часа не будет признаков лихорадки, покраснения глаз или почернения вен, мы снимем наручники.

Интересно, кто именно осматривал каждый дюйм моего тела, пока я был без сознания? Она? Господи Иисусе, надеюсь, нет. Я, должно быть, выглядел как кусок дерьма. Полудохлая рыба, издыхающая на причале. Моя гордость и так страдает от того, что она видит меня прикованным к койке в больничном халате. Я хочу свой мотоцикл. Я хочу свои чертовы револьверы.

— Зачем мне эта трубка в руке? — спрашиваю я, заметив ее впервые.

— Это чтобы ввести антибиотики. Теперь — для восстановления водного баланса. В этом пакете только вода и соль. Это не больно.

— Вытащи.

— У вас всё еще обезвоживание.

— Я попью воды, — рычу я сквозь зубы. — Вытащи. Её. Сейчас же.

Ру поджимает губы и сверлит меня взглядом, но делает то, о чем я прошу: отсоединяет капельницу, вынимает иглу из вены и заклеивает крошечную красную точку пластырем. Она делает это предельно аккуратно несмотря на то, что всё мое предплечье в царапинах, шрамах и татуировках. Жизнь обходилась со мной сурово, но она обращается со мной нежно.

— Спасибо, — бормочу я, глядя на ее безупречные, тонкие пальцы с чистыми короткими ногтями. Когда я в последний раз видел кого-то с красивыми ногтями?

К моему шоку, она наливает воду из кувшина в пластиковый стакан, вставляет гнущуюся соломинку и протягивает мне. Когда я не беру, она машет стаканом перед моим лицом.

— Ну же, пейте, или мне придется вернуть иглу на место.

То, как она стоит надо мной, пробуждает воспоминание. Смутное воспоминание о ком-то, кто вонзил копье в Мутанта, который был в паре дюймов от того, чтобы перегрызть мне глотку. Кто-то с золотым нимбом вокруг головы.

— Это была ты, — бормочу я.

— Кто «я»?

Я киваю на окно.

— За мной охотился Мутант. Он бы меня достал, мне был полный пиздец, но кто-то его убил. Это была ты.

Я жду, что она станет отрицать, но Ру лишь улыбается улыбкой Моны Лизы.

— Ты часто туда выходишь? — спрашиваю я, и грудь сжимает от этой мысли. Ей нельзя быть там, где рыщут Мутанты. Кто, черт возьми, позволил этому случиться?

Она качает головой.

— Не часто. Я была на снайперском дежурстве, когда увидела вас и того Мутагента. Спустилась вниз, схватила гарпунное ружье и велела им открыть ворота.

Под словом «им» она, должно быть, имеет в виду охрану периметра. У нас в лагере таких полно. Любая группа людей без них была бы стерта с лица земли.

— Ты вышла наружу, за забор или что там у вас? Чтобы спасти меня от Мутанта? — медленно переспрашиваю я, и она кивает. — Ты гребаная сумасшедшая, девочка.