Лилит Рокс – Ордефлейк: Пробуждение роз (страница 8)

– Ага, уже и «с парнем всё нормально»! – торжествующе хлопнула мама её по плечу. – Ладно, не мучайся. Пойдём ужинать, я твою любимую пиццу заказала.

За ужином они почти не разговаривали. Лишь изредка Елена ловила на себе задумчивый, тёплый и немного грустный взгляд матери, которая смотрела на неё и тихо улыбалась, будто видя в ней что-то, пока ещё скрытое от самой Елены.

Глава 4. «Испытание»

Неделя перед отбором пролетела как один сплошной, нервный и вдохновляющий день. Елена и Марфа стали неразлучны. Их ритуалом стало посещение того самого кафе после школы, где за кружкой какао или шариком мороженого они делились всем – от сплетен до серьёзных мыслей. Елена даже представила Марфу маме, и та, к её облегчению, одобрила подругу с первого взгляда, найдя в ней ту самую здоровую, земную искру, которой, по её словам, не хватало её дочери. Юрий же после того урока, где они читали дуэтом с учителем, будто испарился. На общих занятиях его не было, и это странное отсутствие оставляло в душе Елены лёгкий, но навязчивый осадок.

И вот наступила суббота – день отбора.

– Елена, ты скоро? Мы опоздаем! – голос Марфы, полный нетерпения, донёсся из прихожей.

– Почти! Я просто не могу выбрать, что надеть! – отозвалась Елена, в отчаянии разглядывая разбросанные по кровати платья.

– Выбери то синее в мелкий цветочек! – Марфа высунулась в дверь, её глаза лукаво блеснули. – Идеально для деревенской Джульетты!

– В Вероне XV века не было ситца в цветочек! – засмеялась Елена, но всё же взяла в руки именно это платье – простое, скромное, но милое.

– И что? Зато в нём есть шарм. Давай, надевай! Покорим этих судей!

Мама Елены согласилась подвезти их. В машине царило напряжённое молчание, которое Надин наконец нарушила, припарковавшись у школы.

– Послушай, солнышко, – она обернулась на пассажирское сиденье и взяла дочь за руку. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. – Я слышала, как ты репетировала. Ты была… потрясающей. И я говорю это непотому, что я твоя мать. Ты вложила в эти слова душу. А сегодня нужно просто выпустить её наружу. – Она потянула Елену к себе в объятия и прошептала ей на ухо, как когда-то, очень давно, делал её отец: – Ты моя маленькая принцесса. Я всегда с тобой.

Эти слова, словно эхо из самого счастливого детства, отозвались в груди горячей волной. На глаза Елены навернулись предательские слёзы.

– Спасибо, мама, – прошептала она, силясь улыбнуться.

Актовый зал школы был переполнен. Воздух гудел от взволнованных голосов участников и их родителей, пахнул пылью со сцены, духами и нервным потом. Все места были заняты, и девушкам пришлось встать у стены у самого входа. Елена чувствовала, как у неё слегка дрожат колени.

На сцену вышла улыбчивая девушка-ведущая и поприветствовала зал:

– Добрый день, дорогие друзья! Сегодня мы определяем, кто из наших талантливых ребят представит наш город на региональном фестивале в Южном Дублине в главных ролях легендарной пьесы! Жюри предстоит непростой выбор. А теперь – встречайте наших судей!

Она начала зачитывать имена. Каждый из членов жюри – почтенные педагоги и деятели искусств из соседних городов -вставали и кланялись под сдержанные аплодисменты. Последним представили мистера Ньютона. Он поднялся со своего стула в первом ряду, и его белоснежные волосы на мгновение оказались в луче софита.

– Я верю, что сегодня мы услышим не просто заученные тексты, а живые сердца, – произнёс он, и его бархатный голос, без микрофона, заполнил собой весь зал. – Удачи каждому. Но помните: пройдут только те, кто не боится обжечься этим шекспировским огнём.

Его янтарный взгляд медленно скользнул по рядам и на секунду остановился на Елене. Он не улыбнулся. Он лишь едва заметно кивнул, как бы говоря: Я жду. Этого было достаточно, чтобы сердце Елены ушло в пятки, а щёки вспыхнули.

Начались прослушивания. Сначала – Ромео. Несколько ребят выступили достойно, но без искры. И вот на сцену вызвали Юрия.

Ведущая огласила его имя: «Юрий Хайзервиль». Имя повисло в воздухе, и наступила секундная, настороженная пауза. Шёпот, гулявший по залу, стих. Все знали этого парня по слухам: выгнанный из лицея, странный, дерзкий.

И тогда он появился. Не из-за кулис, а из тени у самого края сцены, где стояли декорации прошлого спектакля – картонный замок с облупившейся краской. Он вышел не торопясь, словно не на прослушивание, а на осмотр территории. На нём не было его бунтарской кожаной куртки. Он был одет в простой, почти аскетичный чёрный свитер с высоким воротом и тёмные, небрежно закатанные у щиколоток брюки. Эта минималистичная одежда лишь подчеркивала его фактуру: угловатые плечи, резкую линию скул, осанку, в которой читалось не высокомерие, а какая-то внутренняя, сосредоточенная мощь.

Его шаги по деревянному настилу сцены были глухими, тяжёлыми, уверенными. Он не спешил к микрофону. Он подошёл к стойке, обхватил её длинными пальцами и на мгновение замер, оценивая зал. Его взгляд, подведённый чёрным, медленно скользнул по лицам жюри, по рядам зрителей, на секунду задержался на Елене у стены – и прошёл дальше, будто отметив её присутствие, но не придав ему значения. В этом взгляде не было ни вызова, ни просьбы об одобрении. Была полная концентрация, как у хищника перед прыжком или у музыканта перед первой нотой.

Он взял микрофон. Не снял его со стойки, а просто наклонился к нему, оставив его на месте. Это создавало странное ощущение будто он не собирался кричать в него, а намерен был доверить ему шёпот. Он не сделал ни одного лишнего движения. Не переминался с ноги на ногу, не поправил одежду. Он просто вкопался в сцену, став её частью – тёмной, напряжённой, живой.

И начал. Без вступления. Без здравствуйте. Без изменения выражения лица. Первые слова – «Её свет в окне…» – прозвучали тихо, почти интимно, но настолько чётко, что их было слышно в последнем ряду. Голос был не тем хриплымкриком, каким он представлялся в классе. Он был низким, бархатисто-грубым, с лёгкой, естественной хрипотцой, в которой чувствовалась не скованность, а глубина, как будто он не спал несколько ночей от любви и тоски.

Он не играл Ромео. Он стал им. Его тело, неподвижное секунду назад, обрело сдержанную пластику. Он не размахивал руками, но каждый жест, легчайший поворот головы в сторону воображаемого балкона, сжатие пальцев в кулак, когда он говорил о «ревнующей луне» был исполнен такой сокрушительной внутренней силы, что казалось, ещё чуть-чуть и картонные декорации рухнут от напора этой энергии.

Когда он произносил: «…убей луну соседством!», его голос взвился на высокой, почти болезненной ноте отчаяния, но тут же сорвался в глухой, горький шёпот. В его глазах, которые теперь все могли видеть крупно, горел настоящий огонь – смесь юношеского максимализма, обречённости и безумной, всепоглощающей нежности. Он смотрел в пустоту над головами зрителей, но все понимали, он видит её. Свою Джульетту. Свою погибель. Своё единственное спасение.

И когда он закончил, он не сделал поклон. Он просто отпустил микрофон, выпрямился во весь рост, и его взгляд снова стал обычным, острым, немного усталым, отстранённым. Он кивнул жюри, коротко и без подобострастия, развернулся и тем же медленным, неспешным шагом ушёл в ту же тень, из которой появился.

На сцене осталось лишь эхо его голоса и вибрирующее напряжение, которое он создал. Тишина, последовавшая за его уходом, была не пустой, а густой, насыщенной, оглушительной. Он не просто прочитал монолог. Он выпотрошил на сцену кусок своей души, завернув его в шекспировские строки, и заставил всех замереть, боясь спугнуть эту хрупкую, страшную и прекрасную иллюзию. И только потом, с запозданием, зал рухнул в овации, пытаясь сбросить с себя давящее очарование только что увиденного.

Елена, забыв обо всём, хлопала до онемения ладоней. Марфа что-то кричала ей на ухо, но это тонуло в общем гуле. После такого выступления остальные претенденты казались бледными тенями.

Настала очередь Джульетт. Их было много, и жюри разделило сцену пополам, чтобы ускорить процесс. Девушки старались, голосили, заламывали руки, но что-то важное – ту самую хрупкость, смешанную с стальной решимостью, передать не могли. Елену и Глорию вызвали одновременно, но на разные половины сцены.

Имя прозвучало как приговор: «Елена Блес». Оно слилось в воздухе с именем «Глория Нэрелла», но в ушах Елены отдалось отдельно, гулко и пугающе. Марфа подтолкнула её в спину, и это легкое касание стало единственной точкой опоры в мире, который вдруг поплыл.

Она отделилась от стены у входа и пошла по проходу к сцене. Её шаги были мелкими, скованными, будто она шла по тонкому льду, а не по твердому полу. Синее платье в цветочек, казавшееся таким милым дома, теперь ощущалось простоватым, деревенским на фоне элегантных нарядов других участниц. Она чувствовала, как сотни невидимых глаз впиваются в её спину, взвешивают, оценивают. Воздух в зале казался густым и спёртым.

Глория, идущая по параллельному проходу к другой половине сцены, была её полной противоположностью. Каблуки чётко, уверенно отстукивали ритм, поза была прямой, подбородок высоко поднят. Она даже не смотрела по сторонам, она владела пространством.

Елена же, поднимаясь по трём ступенькам на сцену, чуть не споткнулась. Свет софитов ударил в глаза ослепительно-белым, болезненным светом. На мгновение она ослепла, увидев лишь расплывчатые цветные пятна и тёмную бездну зала. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках оглушительной дробью. Она стояла, прикрыв глаза рукой, как крот, вытащенный на солнце, пытаясь найти в этом слепящем хаосе силуэт микрофона.