Лилит Мазикина – Цыганские сказания (страница 54)

Окраина наступает неожиданно быстро. Знакомое зрелище, всё как в Венской Империи: заканчивается ряд многоквартирок, пустырь, и за пустырём видать огни какого-то посёлка. Засунув кулёк с пирожками назад в пакет, я ускоряю шаг…

Ничего себе! Кажется, на самом деле Фогельзанг до сих пор меня не разбудил. Потому что мои ноги словно приклеиваются к земле, а такое бывает только во сне. Или, точнее, я потеряла над ними контроль, даже подёргать не получается.

— А-а-а! — то ли звенит, то ли тоненько поёт в ушах. Красиво. И вообще всё как-то нереалистично красиво: до полнейшей прозрачности промороженный воздух, густо-фиолетовое небо, дорога, почти совершенно прямая, до далёкого-далёкого леса… почти совершенно круглая, синевато-белая луна над домами справа.

— А-а-а! — в глазах как будто на миг потемнело. Мне только кошмара не хватало. Я поднимаю руку — никакого усилия, но двигается она странно медленно, будто под водой, что ли — и впиваюсь зубами в мякоть у большого пальца. Кровь и слёзы брызжут одновременно, и тут же в голове немного проясняется.

Сорокопуты.

Наваждение тут же обрывается, и я, даже не оборачиваясь, с месте в карьер бегу вперёд, к посёлку. Да, судя по звуку, они подошли уже довольно близко. Ой, только первой добежать! Почему я не попросила книжника купить мне бусы? Что мне теперь делать, с одной серебряной струной в кармане, и то далеко, в кофте, под шушуном? И какое же всё на мне тяжеленное! Чудится или правда: топот сандалей стремительно приближается? Если б только можно было, как в сказке, скинуть с головы платок и на дорогу, и там сразу — пруд. Как он мне горло узлом жмёт, я сейчас задохнусь!

Я срываю сразу оба платка и швыряю за спину. Да, так легче.

Ох, нет, вокруг посёлка — стена, и ворота с другой стороны, тут даже калиточки не видно!

Я оборачиваюсь, прижимаясь к стене спиной. Достать струну, скорее — хоть что-то…

Две одинокие фигурки в рясах с капюшонами склонились над дорогой, где не то чернеется, не то белеется: оба мои платочка лежат. Смотрят, смотрят и уходят, даже не обернувшись в мою сторону.

Чей же этот платок был раньше? Никак не понять, мне его носить опасно — будут за мной вампиры бегать — или, наоборот, он их останавливает?

Монахи уходят в город. Пока я восстанавливаю дыхание, темнеет уже ощутимей. По дороге не проехало ни одной машины, да и вообще странно пусто. Я заставляю себя вернуться за платком прежде, чем пойти на поиски ворот.

Открывают мне быстро. Думаю, насторожились, ещё когда собаки залаяли. То ли редко здесь кто-то ходит, то ли часто, но не тот, которого рад будешь видеть.

Ой, не накручивай себя, Лиляна. Вот ни к чему это сейчас.

Еле ворочая языком, я объясняю, что паломница, домой возвращаюсь своим ходом. Под Олиту. Сейчас за мной бежал кто-то, я запыхалась… Поспать бы мне только, хоть в сараюшке. Чтобы не идти по темноте через лес.

Селяне, почти неотличимые друг от друга в бурых сапогах и бурых куртках, с жёсткими и в то же время нетвёрдыми лицами часто пьющих людей, слушают, не кивая и не задавая вопросов. Потом одна женщина, с жидкими серыми волосами, забранными в короткий хвостик, ведёт меня за руку на самый настоящий сеновал. И уходит, заперев дверь снаружи.

Ну, здрасьте, а если я в туалет хочу? Тем более, что в самом деле хочу. Со вздохом я залезаю на указанное мне место. Холодно, салоп и платки не снять, так и буду спать, как бродяга. Хотя кто я сейчас? Бродяга и есть. Свобода же, да? Как-то летом было лучше быть бродягой. Угораздило же меня осенью залететь. Да ещё, если я правильно считаю, ребёнок на Майские родится. А кто на Майские дни родился — очень упрямый. Кто бы там ни родился, на Шаньи он похож не будет.

Если родится ещё.

Я долго ворочаюсь, честно пытаясь терпеть. Действительно долго, а не в том смысле, что «миг кажется вечностью». Наверное, до полуночи. Наконец, не выдерживаю и спускаюсь: хоть в уголок тихо пописаю. Нехорошо, но терпеть мочи нет. Наверное, дело в беременности, раньше я могла четыре часа с цыганами чай дуть, и потом ещё два телек с ними же смотреть, и виду не показать — у нас же все из себя строят ангелов бесплотных. Ужасно трудно оправляться: салоп собирается толстенными складками, норовящими упасть, две юбки, и на сапоги бы не попасть. Я мучительно долго вожусь, и кажется это всё таким обидным, таким унизительным…

Я даже толком одежду поправить не успеваю, как на то самое место, где я оставила пакет, падает что-то большое, длинное и, судя по звуку, твёрдое. Как будто сена был тоненький слой, а под ним — такое же твёрдое.

— Что там? — спрашивают за стеной. — Готова?

— И не пищит. Сразу всё. Чисто получилось…

— А их там двое, ты почуял? Только второй мал ещё, эх… На один укус.

Я ещё не понимаю, что происходит, но забиваюсь в сено снизу, как мышь под веник.

Дребезжит задвижка на двери. Скрипят петли: не смазаны, что ли. Шаги тяжёлые, двое мужчин. Не дышат.

Да ведь и когда я рассказывала, никто не дышал. Совсем как мёртвый марчинов конь.

Я стараюсь как можно бесшумнее присыпать себя сеном получше.

«Пусть меня не найдут… Пусть меня не найдут… Пусть…»

Спугнул ли платочек монахов или навёл их на мысль?

— Нет её. Только мешок.

Какие странные голоса… Такие и пропитыми не назовёшь — одно клокотание. Будто отвыкли говорить. И перед каждой фразой — вдох, длинный, трудный.

— Где же она… Выйти не могла…

— Не могла. Некуда тут выйти.

«Пусть они не найдут меня… Пусть не найдут…»

Странно, но страха нет совсем. Только ощущение дурного, душного сна, не больше. Может, я и правда сплю? И даже не на сеновале. А в машине.

«Айнур, милая, пусть не найдут…»

А надолго ли у меня после такого-то удачи осталось?

Незнакомо, противно ноет внизу живота.

— Вилы неси… сено ворошить. Тут она. Живым пахнет.

— Пахнет. Запах странный.

— Живой.

— Живой. Но странный.

Что же делать? Ведь правда сейчас вилами тыкать будут. И с места мне не двинуться: всё сено с меня посыпется. Хватит ли удачи и от вил увернуться, и незаметной остаться? Ох, как не хочется проверять-то… И все мысли, как назло, отшибло. А что это тогда у тебя в голове пищит? Мысли и пищат.

Да ведь тот, что наверх полез, один здесь сейчас. Один мертвец. Одна струна в кармане. Вот тут не осторожность нужна. Тут надобно скорость.

— Га! — рычит тот, сверху, углядев, как я выпрямилась и под салопом шарю. — Га-а-а!

Аж скатывается, как торопится. Руки тянет. А мы по рукам — серебром! А по лицу — серебром! Нравится?! Ещё, ещё на! Дверь всё ближе, успеть бы, пока с вилами другой не вернулся.

Дьявол и бесы, его приспешники! Не успела!

Почти по наитию я со всей дури бью ногой по древку вил — пока острия в мою сторону не наклонились — и умудряюсь выбить из неуклюжей руки, больше похожей на клешню.

Ой, маловато серебра для двоих-то…

А, нет. Хватит. Ожерелье, оказывается, не только на пояс или руку перемещаться умеет — монеты облегли мои пальцы в три по три ряда серебряным кастетом. Ногой по коленям со всей дури, ну вот, теперь и до лица дотянуться — на — чуть себе кисть не выбила, но у мертвяка всмятку нос и губы, и он отшатывается. Второй, с тупостью трактора подошедший снова, получает опять струной. Вот по мне ударь такой стрункой — ну, красный след останется. У мертвяка кожа буквально лопается, взрываясь тёмной, маслянисто-блестящей при луне жидкостью.

Луна-луна, цыганское солнышко…

Я бегу к воротам со всех ног. Бьются на цепях собаки, давясь, захлёбываясь лаем. По счастью, ключей не надо, тоже две задвижки — а мертвяки уже на улицы высыпали, ко мне бегут. Бойко так. Им-то дышать не надо. Не запыхаются.

Я выбиваю плечом застрявшую — не смазана — створку, чуть само плечо заодно не выбив, и вываливаюсь на дорогу. Только не к городу, там сорокопуты. Дорога дальше ныряет в лес, туда и бегу.

В отличие от Марчина и вампиров, большинство мёртвых жрецов — а это, видимо, они тут окопались — не так уж быстры, совсем как люди, а я всё же «волчица». Если бы не салоп, уже бы оторвалась, а так пока просто удаётся держать дистанцию. Только вот я могу устать, а они — нет, и дыхалку могу сбить тоже только я. Сколько же мне бежать? Я уже в лесу. Хоть бы одна тропинка вбок — вся обочина густо засыпана валежником. За спиной всё бегут. Мной явно намерены поужинать сегодня. Или я неправильно поняла того, второго, и всё ограничится жертвоприношением? Кровь в висках стучит десятью барабанами. Кажется, сосуды сейчас лопнут от такого напора.

Тропинка, наконец, находится — но только потому, что какой-то мужик, высокий, светлобородый, стоит на ней, откинув скрывавший вход валежник. Может, тоже мертвец. Но он один, а их много, и я выбираю юркнуть мимо него. Меня хватает пробежать ещё метра три, и тут ноги отказывают, я просто падаю на мёрзлую грязь.

Мужик опускает валежник обратно и пятится, не спуская глаз с дороги. Несмотря на погоду, на нём из верхней одежды только овчинный жилет мехом наружу. Рубашка и штаны тёмные, темнее жилета, а снизу какие-то… мохнатые валенки?

Мужик встаёт за дерево, не отворачиваясь от дороги. Топот всё ближе. Луна светит ярко, глаза тех, что проносятся мимо входа на тропу, кажутся белыми, сверкающими… Словно в странном фильме. Не могу понять, сколько их пробегает, двадцать ли, тридцать, но они пробегают, и я от облегчения даже на спину откидываюсь. Даже если мужик окажется насильником, всё, наверное же, не людоед. А пока он для развратных действий будет меня разворачивать из шушуна, я уже отдышаться успею.