Лилит Мазикина – Цыганские сказания (страница 37)
— Прошу вас, это же не пейзанские ногодрыгалки! Павана так целомудренна и уныла, что в монастырях её не танцевали исключительно от нехватки партнёров противоположного пола.
— Звучит отлично. А музыка?
— Скажу по секрету, подходящие по теме диски всегда лежат в тематических салонах. Мне нравятся такие игры.
— Ах, вот оно что!
Ловаш отставляет недопитый бокал и подходит к чему-то, что выглядит как обычное бюро. Однако под откидной крышкой обнаруживается музыкальный центр, и комнату заполняет медлительная музыка.
— Идите сюда.
— Может, начнём от стола? Я не хочу устать раньше, чем даже попробую танцевать, — теперь, когда в моём желудке плещется в вине половина петуха и неизвестное количество рататуя, корсет кажется особенно тесным.
— Как скажете, — Батори перемещается ко мне как будто одним длинным, быстрым, плавным движением и протягивает руку, помогая подняться. — Просто повторяйте за мной. Сначала шагаем… вот… так… величаво… важно… сверкая… чудесными подковами в ушах… разворачиваемся лицом… реверанс… реверанс… боком…. реверанс…
Мелодия закончилась, её сменила похожая, но вроде бы немного побыстрее.
— Тут надо взять темп чуть больше, но танец немногим сложнее. Это итальянская версия. Они различаются ещё и по городам, но я слабо разбираюсь в таких деталях. Итак, руку. Шаг… шаг… шаг… поклон…
Я почти вхожу во вкус, когда мой живот, а затем и грудные мышцы схватывает судорогой. От боли и нехватки воздуха даже темнеет в глазах, и я чуть не падаю. По счастью, Батори догадывается ухватить меня свободной рукой за талию.
— Эй, осторожнее! Лилике?
Я скорее чувствую, чем осознаю, как руки вампира подхватывают меня и несут к диванчику в углу салона. Но вместо того, чтобы аккуратно уложить меня, Батори садится сам, пристраивая меня на коленях, и, придерживая мне голову, принимается дуть в рот. Не то, чтобы это оказалось неприятно, но кажется настолько идиотичным, что я отворачиваюсь уже для того, чтоб спросить:
— Что вы делаете?
— Искусственное дыхание. Обычно помогает, если даме в корсете немного не хватает воздуха. Ведь лучше?
— Чуть-чуть.
Ловаш не торопится спустить меня, да и к лучшему — ноги как ватные. Я едва их чувствую. Он перекладывает мою голову так, что теперь я упираюсь лбом ему в шею. Это признаться, удобнее: поза теперь не так сильно отвлекает от попыток дышать. Какое счастье, что на сей раз гвардейцы стоят только снаружи. Можно просто расслабиться, не думая, как оно выглядит со стороны.
— Ничего страшного. Вы удивитесь, но от корсетов умирали не так часто, как теперь принято утверждать. Всегда кто-нибудь приходил на помощь, — тихо говорит Батори где-то у моего виска. Просто чудесно, что я не чувствую его рук через корсет, потому что в сочетании с обволакивающим, как тёплое молоко, голосом они вызвали бы у меня те ещё чувства. И не дай боже, чтобы запах от них унюхали «волки» у дверей.
Чёрт, он теперь трогает мою шею — самыми кончиками пальцев, очень тёплых, почти горячих. Ногти у него удлинённые, от их почти невесомого, чуть угрожающего прикосновения просто мурашки по коже. Надо будет ненароком облиться вином, у него очень сильный аромат, любой другой отобьёт.
— М-м-м, как у вас пульс бьётся… так и хочется поймать его… губами… зубами… слово дворянина, нет ничего вкуснее крови потоком, горячей, пульсирующей, властно заполняющей рот, когда разрываешь вену…
Вот теперь это не мурашки. Теперь у меня шерсть дыбом. Несмотря на — или особенно из-за — глубокой, вибрирующей чувственности в голосе Батори.
— Ну, если вы мне разорвёте вену… знаете, такое будет смертельно для нас обоих.
Может быть, стоило бы отстраниться, но моё тело решило за меня: оно притворяется мёртвым и напрочь отказывается шевелиться. Даже губы немного онемели, и слова звучат неразборчиво.
— Да, смертельно. Может быть, то была бы самая прекрасная из смертей. О ней бы складывали легенды… Как ты думаешь?
— Вы лежите в собственной кровавой рвоте, а я намочила от ужаса штанишки? Не думаю, — я стараюсь говорить резко, но выходит едва слышимым шёпотом, платье и то громче шуршало в танце. Похоже, чем больше я борюсь с собственным телом, тем меньше оно намерено уступать мне.
— Можно в прощальной записке попросить хроников и менестрелей опустить такие подробности и добавить другие. Вроде расцветшей красными розами рубашки — такой белой… Красное с белым — любимое цыганское сочетание, правда ведь?
— Нет, это цвета польского флага, — я пытаюсь отшучиваться и сама остро ощущаю, как неуклюже у меня выходит. — Мы любим чёрное с золотом.
— Ну, если ваша рука в золотом браслете потеряется в прядях моих рассыпавшихся волос… Только всё должно произойти на полу, верно? Диван — неподходящее место. Чересчур пошлое.
— Э-э-э, кстати, о волосах, — цепляюсь я за слова, как за соломинку. У меня даже получается упереться ладонью в грудь вампира. — Если уж мы о романтике заговорили, я хотела попросить у вас одну прядь. В медальон.
У меня получается сесть почти ровно, хотя тело всё ещё против.
Ловаш, наконец, оставляет в покое мою шею, чтобы подцепить пальцем цепочку, выуживая медальон из декольте, которое вдруг кажется мне ужасающе открытым. Щёлк! — император смотрит на свой портрет, приподняв бровь.
— Немного неожиданно. Но очень мило с вашей стороны.
Так и знала, что идея отвлечёт его: он ссаживает меня с колен, чтобы распустить волосы. Они падают тяжёлой массой на плечи и на грудь; с каких пор он отращивает их
После секундного колебания я подаю Батори серебряный нож, открепив от пояса; Ловаш возвращает его вместе с тёмным, почти чёрным вьющимся локоном.
По счастью, на этот раз меня рвёт уже в моих покоях.
***
Кровать узковата для двоих; впрочем, мы — ребята некрупные. Пальцы Кристо перебирают волосы у меня за ухом, почти невесомо — словно ветерком шевелит. Я боялась, что будет трудно — как-то объясняться и мириться. Но я просто попросила одного из «волков» позвать моего мужа. А потом так же просто сказала: «Останься со мной сегодня». И Кристо остался.
Покой — «Паккай». Ребёнок, лежащий в траве возле яблони с налитыми желтизной плодами.
У него блестят волосы даже в почти что полной темноте. И на груди тоже — к чему я всё никак не могу привыкнуть (ещё одна вещь, к которой жизнь меня не готовила: ни в одном любовном романе не написано, что, если уткнуться в мужскую грудь, волосы будут щекотать подбородок и забираться кончиками в нос). И щетина на щеках блестит. А глаза светятся синим.
— Кристо?
— Хм-м-м?
— Ты меня больше не ревнуешь?
— Хорошо ты обо мне думаешь! Я сплю с женой, считая, что делю её с кем-то?
— Не ревнуй меня, пожалуйста, ни-ког-да. Кто бы что ни наговорил. Я тебе обещаю, если что-то повернёт меня прочь, я сама скажу.
— Я так и понял. Подумав.
— Я знаю, тебе не нравится, что я не всё говорю. Но самое важное я ведь сказала. И как только смогу, остальное тоже скажу. Это уже скоро, правда. Я тебя очень уважаю. Я не стала бы тебя мариновать без причины.
— Приятно… что уважаешь.
— А чего таким голосом?
— Нормальный голос. Спи. Нам с тобой завтра обоим вставать. Спи и не бойся.
— Чего не бойся?
— Не знаю, чего ты боишься. Но не надо. Потому что я здесь, и я, мавка меня поцелуй, «белый волк», единственный во всей Империи, верно? Спи.
— Сплю, — шепчу я и, не успев даже удивиться, в самом деле засыпаю. Может быть, потому, что кто-то разрешил мне наконец не бояться, как бы глупо это ни звучало.
И мне снится лес. Солнечный, майский, цветущий. Я бегу по нему и смеюсь. Одна.
Как всегда — ну, то есть, как было дома — я просыпаюсь от того, что Кристо встаёт с постели. Он замечает мои открытые глаза и улыбается:
— Принести завтрак из столовой?
Кристо однозначно не из тех мужчин, которые голыми выглядят хуже, чем одетыми. Его нагота обворожительна. Может быть, из-за сочетания смуглой кожи и белого волосков на ней. Может быть, потому, что он потрясающе молод; каждая клеточка, каждая мышца налиты упругостью юности — той, которая всегда готова перейти в движение. А ещё у него чертовски длинные ноги.
— Нет, лучше меня в столовую. Ужасно надоело сидеть взаперти. А вечером пойдём в кафе. Теперь, когда Батори во дворце, Тот не отвертится. Или я выкину ещё какую-нибудь штуку, пусть так и знает. Я выиграла спор, в конце-то концов.
Улыбка мужа становится немного напряжённой:
— Слушай, только не надо на него сильно давить. Он же помешанный, заводится с полоборота, везде враги и все хотят его власти.
— Неужели ты заметил? Кстати, он прослушивает мою спальню.
— Ну, и ничего нового не услышит. О его характере весь дворец судачит. Правда, о твоём тоже.
— А что не так с моим характером?
— Мне нравится. Если тебе тоже, то всё с ним отлично, — Кристо помогает мне сесть и выпить утреннюю пилюлю.
— А остальным что не так? — мне по-прежнему хочется ясности.
— Ну, кое-кто из женщин полагает ненормальным так долго сопротивляться мужским чарам императора. Вроде как одно дело — набивать себе цену, а другое — на полном серьёзе уходить в отказ.