Лилит Бегларян – Сердце трона (страница 4)

— Я хотела побыть одна, — говорит она тихо. — Еле ускользнула, — еще тише.

— Я бы Вас оставил, но…

— Нет, останься.

Минуту где-то мы стоим молча. Она смотрит в небо, я — на нее, украдкой.

— Почему он не подпускал к себе? Почему он не захотел попрощаться со мной?

— Он не хотел Вас расстраивать, — говорю. — Он не хотел, чтобы Вы застали его… в таком состоянии.

— А тебе позволил. — Это могло прозвучать с ревностью, но в голосе госпожи только боль и отчаяние. — Расскажи, о чем он говорил перед смертью. — Последнее слово она выдавливает с трудом.

— Обо всем.

— А последнее слово? Что он сказал?

— Боюсь, я не смогу при Вас так выражаться, чтоб в точности. Но… Он проклинал судьбу за… несправедливость, за то, что его жизнь оказалась слишком короткой.

Госпожа всхлипывает и закрывает лицо руками. В огромном плаще с большим капюшоном она такая маленькая, беззащитная — не такая, как обычно. Я никогда не видел ее растрепанной: ее платье всегда аккуратно выглажено, волосы собраны в низкий пучок, а сегодня они распущены и торчат из-под капюшона неуклюжими прядями. Ее лицо опухло от слез — это заметно даже в темноте.

Мне жаль Ларрэт. На ее плечи упала слишком тяжелая ноша. Не знаю, в силах ли я помочь ей. И уйти я не могу, не оставлять же ее на балконе в такую смутную ночь. Неловко, но приходится молча наблюдать в сторонке.

— И что теперь будет? — Ее голос едва слышен. — Я не справлюсь, не смогу. — Отрицательно качает головой. — Ну какая из меня королева? Я не готова. И я теперь совсем одна. Тебе, наверное… — она делает паузу, делает шаг навстречу и встает совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Тебе ведь знакомо, каково потерять всех, кого любишь?

— Да.

Она на пару секунд отрывает взгляд от звезд и смотрит на меня.

— Мы столько лет живем бок о бок, — говорит, — а я о тебе так мало знаю.

Дэмьен не запрещал нам общаться, но я знал, что ему это не понравится, и на всякий случай держался от госпожи подальше.

— Наверняка Вы много слышали обо мне, — отвечаю.

— Человека не узнаешь, пока он сам о себе не расскажет.

— По-моему, наоборот. Самого себя понять, а тем более объяснить другим, довольно-таки трудно. Со стороны виднее, что человек из себя представляет.

— Расскажи что-нибудь о себе, пожалуйста.

Самый странный вопрос на свете. Что значит рассказать о себе? Перечислить факты из биографии, выделить какие-то важные моменты, рассказать о своих интересах, о взглядах на мир? Я не знаю, что отвечать. Я сбит с толку хотя бы потому, что мне впервые задают такой вопрос не в деловом ключе.

— Расскажи о своей сестре, — помогает она. Ее глаза, успевшие к этому моменту высохнуть, горят искренним, но не жадным интересом.

— Ее звали Мерт. — Это все, что я могу выговорить. Неужели мне больше нечего рассказать о самом близком человеке? — Мы родились в один день, — продолжаю спустя время. — Она выглядела точно так же, как я, прямо копия. А так мы были совсем разные. Мерт хотела вернуться домой, к родителям, я — нет.

— Почему?

— Я знал, что нас нигде не ждут, а она верила в лучшее. Адресов и имен мы бы все равно не узнали, так что… Один раз мы, правда, попытались сбежать. Нам было по восемь лет.

Легко же я ей открылся. Я вроде как не собирался говорить на столь личные темы. Жизнь научила меня быть сдержанным в чувствах. Зачем их обнажать? Недругов они забавляют, а друзей — заставляют жалеть. Ни то, ни другое мне не нужно.

— И чем все кончилось? — робко спрашивает госпожа.

— Прислужникам за такое нарушение полагается по двадцать ударов плетью. — Мой голос, к счастью, ровный, не навязывается на жалость, а тело, напротив, напряжено до предела. Я снова чувствую ненависть, но теперь могу ее укротить.

— Двадцать?.. Извини, я не должна была спрашивать. Это все так ужасно… Двадцать ударов! Она ведь…

— В этот день Мерт и умерла, если Вы это хотели спросить.

В глазах Ларрэт вновь мелькают слезы.

— Этот мир слишком несправедлив, — шепчет.

— Я потом узнал, что они приходили забирать ее тело, но не застал их. Или они не захотели меня навестить, или я был в таком состоянии, что не заметил. Вообще, я плохо помню, что было после.

— Ты о ком?

— О родителях.

Возможно, мне сказали неправду. Они не могли появиться из ниоткуда, если в наших документах не было имен. Странно, но, в общем-то, какая разница.

Это было слишком давно, в другой жизни. Это случилось десять лет назад, мне было всего восемь. Я прокручивал сцену ее смерти в голове слишком часто, не раз видел во снах, и мне кажется, я отчетливо помню каждое слово, сказанное мной, королем и палачом. Я помню каждое движение, каждую деталь — мне кажется, именно так оно и было. Но мог ли я все это запомнить? Или додумал позже и убедил себя, что я прав? Я старался восстановить у себя в памяти полную картину, чтобы было проще жить дальше, но мне никогда не узнать и не вспомнить всей правды.

Одно мне известно точно: моя сестра мертва. Я не знаю, кого в этом обвинять, но знаю, что пытался ее защитить. Мой шрам — доказательство. Я не раз задавался вопросом: быть может, я ее и убил своей непокорностью?

— Ты сказал, ее звали Мерт, — говорит госпожа, когда я уже успел вновь во всех деталях вспомнить события того дня.

— Да. Вам, наверное, это что-то напомнило.

— Твое полное имя.

— Я был Веном при рождении, меня так звали и зовут по сей день. А полное — Венемерт — появилось позже, после тех событий. Есть такая адасская традиция, брать себе имена тобою убитых. Будто бы берешь на себя обязательство прожить чужую жизнь, которую отнял.

— Ты винишь себя в ее смерти?

— Да. Я уговорил ее сбежать, она не виновата.

— По-моему, виноваты те, кто допускает эту несправедливость.

— Законы, какими бы они ни были, общеизвестны. Вина на тех, кто сопротивляется.

— Я… Я хотела бы это все изменить. Нельзя лить кровь напрасно.

— Совсем недавно Вы говорили, что не хотите трона. Теперь Вы в себе уверены?

— Хотела бы, но не выходит. А ты в меня веришь?

Впервые за все это время мы по-настоящему смотрим друг на друга.

— Верю. — Я не люблю лукавить и обычно говорю ровно то, что думаю. Пусть этот раз станет исключением. Быть может, ей это нужно сейчас больше всего остального.

Возможно, я ее недооцениваю. Неуверенность при должном подходе можно превратить в преимущество. Все просто: человек взвешивает каждый шаг и потому идет по жизни более осознанно, он легко замечает собственные ошибки и исправляет их. Сомневающийся способен преодолеть любое препятствие, если найдет в себе силы начать и не сдаваться ни под каким предлогом. Для этого порою достаточно, чтобы в него верил кто-то другой.

Небо светлеет, и на границе с землей вот-вот появится красная полоса. Балкон замка — единственное место во Дворце, где можно встретить новый день. А сегодня мы увидим рождение новой эпохи.

— Я не сломаюсь, — говорит Ларрэт, устремив взгляд в горизонт. — У меня нет на это права.

Глава 2. Траур

Траур продлится десять дней и закончится коронацией наследницы. Дэмьен похоронен еще вчера, но по обычаю до окончания срока близким нельзя навещать гробницу: нужно дать душе время смириться со своей судьбой и стать единым целым с землей.

С утра я, так и не сумевший толком выспаться, направляюсь к Председателю узнать, нет ли для меня поручений. Здание Совета находится в нескольких десятках шагов от замка. Это двухэтажная постройка круглой формы с открытым небом в коридоре второго этажа. Зачем нужна крыша, если наша планета много веков уже не видала дождей?

На первом этаже зал для заседаний с круглым столом, на втором — кабинеты восьми членов Совета, а между ними пустое пространство с большими солнечными часами посередине.

Нужная мне дверь открыта настежь, и стучаться не приходится. Лайсэн восседает на своем председательском кресле и о чем-то непринужденно разговаривает с коллегой. Увидев меня, он приказывает собеседнику покинуть кабинет, а мне — войти и закрыть за собой дверь.

— Вы хотели меня видеть, — говорю с поклоном.

— Как госпожа? — спрашивает он, не удостоив меня взглядом.

— Она со своей служанкой. Мы не виделись со вчерашнего обеда.

Надеюсь, наш с Ларрэт ночной разговор на балконе прошел без свидетелей. Мы говорили тихо и почти что в полной темноте. С улицы нас бы не услышали и не увидели, скорее всего. Хотелось бы в это верить. Неправильно еще истолкуют — а проблемы не нужны ни мне, ни ей.

— Печальные вести, однако, — вздыхает Председатель с притворной скорбью. — Кто бы подумал… — Он встает, опирается ладонями о край стола.