Лили Рокс – Живые игрушки для маньяка (страница 2)

Головка его члена была влажной, блестящей на ярком свете – будто покрыта тонким слоем масла. Капля смазки стекала по нежной кожице, и он, усмехаясь, провел ею по щеке Алины, оставляя мокрый, липкий след. Она зажмурилась, но не отпрянула – знала, что хуже будет, если попытается увернуться.

– Нравится, как он пахнет? – прошептал он, прижимая теплую, упругую плоть к ее губам.

Алина не ответила, но ее дыхание участилось. В свете ламп, которые он включил на полную мощность, было видно все: как ее ноздри трепетно раздуваются, как кончик языка непроизвольно касается кожицы у основания его члена, как скулы напрягаются от стыда… и обреченности.

Он провел головкой по ее нижней губе, намеренно медленно, заставляя ее почувствовать каждую выпуклость, каждую каплю своей смазки.

– Открой рот, сучка. И не забывай дышать.

И она подчинилась.

Он приподнял головку члена, прижав её к её губам, заставляя их раздвинуться под давлением.

– Ты же знаешь, что будет, если я почувствую твои зубы? – его голос звучал почти ласково, но в нём сквозила стальная уверенность.

Алина кивнула, её ресницы дрожали.

– Но я могу помочь тебе… – он провёл пальцами по её вискам, будто лаская, а затем резко сжал её челюсти. – Могу освободить тебя от них. Навсегда.

Его большой палец скользнул в угол её рта, растягивая его, обнажая влажную розовую плоть.

– Тогда ты будешь сосать ещё лучше. Без помех.

Она замерла, её зрачки расширились от ужаса – но и от чего-то ещё. От осознания, что он прав. Что без зубов она действительно сможет принять его глубже, без риска причинить боль. Только вряд ли она хотела этого.

Глава 2. Принимай член или умри

А потом он вошёл. Медленно, но неумолимо, заполняя её рот, пока её губы не обхватили его у самого основания.

– Вот видишь… – он провёл пальцами по её горлу, чувствуя, как его член растягивает её. – Уже лучше.

– Ты принимаешь его так хорошо… почти как будто тебе это нравится, – он хрипло усмехнулся, наблюдая, как её щёки втягиваются от усилия. Его пальцы вцепились в её волосы, направляя ритм, заставляя её голову двигаться в такт его толчкам.

Каждый раз, когда он входил глубже, её горло сжималось вокруг него, горячее и влажное, и он издавал низкий стон, наслаждаясь этим вынужденным поклонением. Слюна стекала по её подбородку, смешиваясь со слезами, но он не останавливался – только ускорялся, его бёдра бились о её лицо с животной силой.

– Глубже, – приказал он, и она попыталась, её тело напряглось, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Он чувствовал, как её язык скользит по нему, как её губы сжимаются, и это сводило его с ума.

– Да… вот так. Ты наконец-то понимаешь, для чего создана.

Он заставил её поднять глаза, встретиться с его взглядом, чтобы она видела, как он наслаждается её унижением. И в этот момент, когда её взгляд наполнился покорностью, он почувствовал, как волна удовольствия накрывает его.

– Глотай.

И она послушалась. Я смотрю. И ненавижу себя за то, что не могу отвести глаз.

Его пальцы впиваются в волосы Алины, заставляя её двигаться быстрее. Её губы растянуты, слюна капает на пол, а глаза стекленеют от бессилия. Она уже не сопротивляется – просто принимает.

А что, если завтра это буду я? Мой желудок сжимается в комок. Я не смогу. Не смогу почувствовать эту липкую, солоноватую кожу на языке. Не смогу сдержать рвотный рефлекс, когда он полезет глубже. Не смогу терпеть его стоны, его насмешки, его удовольствие от моего унижения.

Алина давится, но продолжает. Потому что иначе – хуже. А я… я, наверное, умру. Не от его рук. Нет. Я просто перестану дышать. Мое сердце разорвётся от отвращения раньше, чем он закончит. Но что, если и это не спасёт? Что, если я всё равно останусь здесь, в этом теле, с памятью о том, как он использовал меня?

Он мастер иллюзий. Мастер игры в милосердие.

“Выбирай," – говорит он, проводя ладонью по твоей щеке, словно любовник. "Рот или крюк под рёбра? Ты же умная девочка. Ты знаешь, что проще."

И ты знаешь. Ты знаешь, как хрустят рёбра, когда крюк пробивает плоть. Как пахнет твоя же плоть, когда её режут медленно, давая время осознать каждый сантиметр боли. Как кипяток ошпаривает гортань, если ты решишь кричать.

И потому, когда его пальцы касаются твоей челюсти, ты… раскрываешь рот. Добровольно. Хотя знаешь прекрасно, что это не выбор. Это насмешка. Он давно знает, что ты выберешь его вонючий, солёный член вместо крюков. Что будешь глотать, давиться, но благодарить за эту "милость".

А потом – когда он кончит тебе в глотку и оттолкнёт – ты вдруг осознаёшь самое страшное: это только временная отсрочка. Так будет всегда. А потом он все равно нацепит тебя на крюк или сожжет заживо. И этот страх – страшнее всего.

Алина давится. Я вижу, как её горло судорожно сжимается, как челюсть напрягается, чтобы не выплюнуть его сперму. Глаза залиты слезами, но она глотает. Медленно, с отвратительным бульканьем, заставляя себя принять то, что он влил в неё.

– Не пролей ни капли, – он шлёпает её по щеке членом, оставляя липкую полосу на коже. – Теперь оближи. Всё.

Её язык, вялый и покорный, выползает изо рта. Она проводит им по всей длине его члена, собирая остатки, стараясь не пропустить ни миллиметра. Он тяжко вздыхает, наблюдая, как она работает – без энтузиазма, но и без сопротивления.

– Ниже, – приказывает он, откидываясь на стуле. – Яйца тоже заслужили внимание.

Алина опускается ниже. Её губы касаются мошонки, и я вижу, как её лицо искажает гримаса отвращения. Но она лижет. Медленно, как будто надеется, что этого достаточно.

– Э-э, нет, сучка, – он хватает её за волосы, прижимая лицо к себе. – Здесь, – его палец тычет в чувствительную кожу под яичками, – вылижи как следует.

И она подчиняется. Её язык скользит туда, куда он указывает, её слюна смешивается с его потом, с её слезами. Она делает это так старательно, будто от этого зависит её жизнь.

А ведь так оно и есть.

Он с довольной усмешкой заправляет свой обмякший член обратно в брюки, поправляя ширинку с театральной небрежностью. Его пальцы задерживаются на молнии, будто давая нам последний шанс рассмотреть очертания его плоти сквозь ткань – напоминание.

– А теперь, – он хлопает Алину по щеке, оставляя липкий отпечаток, – пора работать над совершенством Веры.

Эти слова повисают в воздухе, тяжелые, как нож на верёвке. Мы с Алиной знаем, что значит его «совершенство».

Вера замирает, её глаза – два расширенных чёрных круга – на секунду встречаются с моими. В них нет страха. Там уже пустота. Она уже там, куда её поведут.

Внезапно он подходит к ней и его рука взмывает вверх – резкий хлопок ладони по лицу раздаётся как выстрел. Голова Веры дёргается вбок, прядь тёмных волос прилипает к внезапно покрасневшей щеке.

– ГДЕ ПОВЯЗКА?! – его рёв заставляет меня вздрогнуть, хотя бьёт он не меня. – Сколько раз нужно повторять? Надеть перед выходом! Ты что, тупая?! Я же сказал! Надеть!

Он выхватывает из ее рук грязный лоскут чёрной ткани и суёт ей в лицо. Вера машинально подносит дрожащие руки к затылку, пальцы беспомощно путаются в узле. Он наблюдает, как её ногти царапают собственную кожу в попытке подчиниться.

– Быстрее! – очередной удар. На этот раз кулаком в плечо. Она клонится вперёд, но повязка наконец затягивается. Теперь её мир – это тёмная ткань, пропитанная запахом пота и чужой крови.

Он берёт её за волосы под повязкой, но она даже не сопротивляется. Её тело – просто мешок с костями, который он тащит за собой в тёмный коридор, туда, где лестница ведёт наверх.

Дверь щёлкает. Её выводят. Я слышу, как её шаги путаются. Она спотыкается. Он не помогает. Он не ловит. Он просто наблюдает её падение, прежде чем дёрнуть за волосы, заставляя подняться. И потом – тишина.

***

Я кладу ладонь на бетон.

– Алина?

– Я здесь.

– Он выбрал её.

– Да.

– Вернёт?

Алина долго молчит.

– Нет.

Я замолкаю. Думаю о том, что он выбирает заранее, кого поведет на пытку. Но даёт иллюзию выбора. Вера ушла. Её больше нет. Или она будет не той. И я не знаю, кого он выберет завтра.

Глава 3. Шепчи, пока слышат

Примерно через два или дня спустя дверь сверху открылась снова. Мы уже не надеялись. Или, наоборот, слишком надеялись – но боялись себе в этом признаться.

Все эти дни камеры не закрывали. Мы с Алиной были вместе – в одной клетке. Это спасало. Мы чувствовали друг друга: дыхание, движения, тишину между словами. Это было как тонкий канат над бездной. Пока он не оборвался – мы держались.

Когда дверь скрипнула, мы замерли. Сначала – только шаги. Лёгкие. Сбивчивые. Не его. Неуверенные. По полу потянулся запах хлорки и крови, будто память сама вползла в нас. И когда фигура появилась в проёме, сердце моё остановилось.

Вера. Но не та, что ушла. Эта – тень. Лицо – чужое. Глаза – тусклые. Не находили фокуса. Плечи – сгорблены. Губы – разорваны. Не от боли. От тишины. От слов, которые не дали сказать. Она смотрела на нас – как будто сквозь. Или в нас, но из другого мира.

Он поставил её в центр комнаты. Сам не вошёл. Только держал дверь. Как будто выпустил существо, с которым не хочет иметь ничего общего.