Лика Семенова – Невольница: его проклятие. Часть 2 (страница 5)

Он фыркнул и покачал головой:

— Пусть моих. Но она могла отказаться — никто не волок ее силой. Она прекрасно знала, какова плата за побег. Значит, была готова платить по счетам. Ей положено клеймо и сорок пять ударов. Как любому беглому.

Я покачал головой:

— Я не стану истязать ее. Хотел лишь напугать.

— Это отдает малодушием. — Ларисс усмехнулся: — Хорошо, пусть ты пожалел ее с клеймом. Но ее нужно прилюдно высечь. Ты должен сделать хотя бы это.

Я вновь покачал головой:

— Что с тобой? Что-то я не замечал в тебе прежде такой жажды крови. Это лишнее. Для всех она мертва. Мои солдаты станут молчать под страхом смерти. Те немногие в доме, кто знает о ней, тоже будут молчать. И ты позаботишься об этом. Для кого устраивать этот спектакль?

— У… — Ларисс вытянул губы и сцепил руки за спиной. Выпрямился и с улыбкой заглянул в лицо: — Надеешься, что она оценит твои широкие жесты?

Я молчал.

— А я не думаю… — он покачал головой. — Судя по всему, она с радостью готова лечь под каждого наемника. Лишь бы только не покоряться тебе. И я не отвечу, сколько их побывало у нее между ног. Кажется, весь Котлован.

Я порывисто поднялся, отшвырнув на кровать пустой стакан, схватил его за грудки:

— Что? Ты обещал!

Ларисс кивнул и скинул мои руки:

— Я обещал за наемников. Но не мог обещать за нее. Она похотливая, как все женщины. И упрямая, как все дуры.

Я вновь тряхнул его:

— Скажи, что это ложь.

Он с сожалением покачал головой:

— Увы. Мне пришлось стерилизовать ее. Не хватало здесь ублюдков или заразы. Увы, надолго. Так что с сыном тебе придется повременить.

Я подошел к окну, за которым занимался бледный зеленоватый рассвет, закурил, утопая в дыму.

Дерьмо.

Дерьмо, черт возьми!

Мысль о том, что кто-то из этих грязных псов касался ее, сводила с ума. Я живо представил, как она стонет под ними, обвивает руками, тянется губами. Как запрокидывает голову, открывая тонкую белую шею. Как кричит от наслаждения, и бессильно падает в руки этого патлатого коротышки. Меня едва не разорвало.

Ларисс подошел и мягко тронул за плечо:

— Я не настаиваю. Просто пообещай подумать. Тебе мешают чувства. А здесь нужен холодный расчет. Чувства всегда мешают.

— Хорошо.

Теперь я сомневался в своем решении.

Брат вышел, и я, наконец, вздохнул свободно, будто Ларисс перекрывал своим присутствием кислород. Неужели он снова прав?

Я знал, что такое кнут — довелось от души угоститься плетьми, будучи рядовым. Как говорил полковник Натерн: «Каждый командующий должен узнать кнут на собственной спине, прежде чем наказывать подчиненных». И он был прав. Хорошо помню жалящие удары, распарывающие кожу, как лезвие клинка — это память на всю жизнь. И знаю, какие уродливые рубцы остаются, если раны не лечить… Ей будет больно. Черт побери, как же ей будет больно!

Если бы только она стала благоразумной… Разве о многом я прошу? О покорности, о ласке. Женщины созданы, чтобы покоряться. Я помню, как отчаянно она хотела меня, хоть и не признавалась. Как отвечала на поцелуи, обвивала тонкими руками, зарывалась в волосы и стонала, приоткрывая розовые губы. Пусть седонин, но это было. И я это помню.

Я закрыл глаза, шумно выдыхая. Слова Ларисса всплыли в памяти громовым раскатом, и меня тут же прошибло, будто ударом молнии. Что если она сама отдалась кому-то там, в Котловане? По своему желанию? Грязному наемнику. Или сразу нескольким. Назло. Вновь живо представил, как она стонала, запрокидывая голову, кричала в голос, извивалась под их телами.

Меня затрясло и бросило в жар. Я сгорал от дикой бесконтрольной ревности. Я хотел ответов. Я снова плеснул спирта, отхлебнул, сколько смог, отставил бокал и вышел за дверь.

7

Я обреченно смотрела на голубые завитки медицинской трубки, вливавшей в мое тело яд, который с жаром разносился по венам, казалось, убивая все живое. То жгло огнем, то сковывало нестерпимым холодом, от которого кожа покрывалась мурашками. Реальность затянулась мутным маревом. Едва я забывалась сном, в сознании всплывали самые отвратительные картины. Теперь обрывочные, невнятные, но я не хотела их. Единственный, кого я хотела бы увидеть, не являлся в мои кошмары.

Я на миг ощутила себя в парящей стене Котлована. Почти слепая, почти глухая. Беспомощная. Я должна была догадаться. По исчезновению Гектора, по поведению Добровольца, по шепоту Саниллы. Должна была, но не догадалась, не прислушалась. Я уже опрометчиво считала себя свободной, не хотела замечать очевидного. Я ослепла и оглохла. Лишилась разума. Что они сделали с ним? Если бы только знать, что он жив и здоров — больше ничего. Не хочу быть причиной чужих бед.

Я видела перед собой его темное, разрезанное шрамом лицо с зелеными, как листва под солнцем, глазами. Протягивала руку, чтобы дотронуться, но Гектор таял. Будто не хотел, чтобы я касалась его, оскверняла своим прикосновением. Передо мной был лишь белый, исходящий светом потолок медблока. Этот свет уничтожал, вызывал тошноту. Я закрыла глаза, у самых ресниц защипало, будто наворачивались слезы. Но и это было обманом.

Был ли он? Я уверяла себя, что нет. Будто я уснула в песках Норбонна, на самом солнцепеке, и раскаленный, нагретый до кипения разум рисовал подлые яркие небылицы. Я мучительно жалела о том, что не познала его, не познала, что такое желанный мужчина. Истинно желанный. Ласковые губы, нежные прикосновения. Не узнала, что такое двое.

Я провела рукой по его темной шершавой от щетины щеке, чувствуя уродливую неровность шрама. Сероватого, будто вытертого ластиком. Ощущала его руки, обхватившие меня. Жесткие, сильные, способные переломить пополам, но такие нежные, как прикосновения теплого ветра.

Он поймал мои губы, увлекал поцелуем, и я с радостью подчинялась, ощущая, как внутри все закипало от этой ласки. Весь мой мир сузился до одного желанного мужчины. Плевать на остальное — остального для меня не было.

— Останься со мной, — я готова была умолять бесконечно.

Гектор опрокинул меня на песок и опустился рядом, нависая как скала на фоне жгучего солнца. Я сама потянулась к его губам, не в силах больше ждать ни мгновения. Я сгорала, извивалась под его руками. Я хотела расстегнуть его рубашку, но рука не слушалась. Я дергала еще и еще, пока она не отозвалась острой болью, но мой стон заглушил страстный поцелуй, пахнущий крепким алкоголем.

И амолой.

Плевать. Я целовала снова и снова, задыхаясь. Жадно, будто делала это в последний раз в жизни. Я готова была бесконечно целовать его и смотреть в зеленые глаза. Пусть хоть в мороке имперской дряни. Я провела пальцами по его щеке, на удивление гладкой. Зарылась пальцами в мягкие, как шелк, волосы. Такие густые и ласковые, что не хотелось убирать руки.

Я открыла глаза.

Отчаянно дернулась, увидев вместо ласковой зелени безумное золотое пламя.

Де Во просто пожирал меня взглядом. Его губы красные от моих поцелуев, были напряженно сжаты. Рука скользнула по бедру. Я понимала, что это не те прикосновения, но разгоряченному медицинской химией телу было все равно. Оно отзывалось. Оно жаждало их. Де Во вновь склонился к моим губам, но я отвернулась. Он лишь прижался щекой к моей щеке и шумно дышал в ухо:

— Кого ты так целовала?

Я молчала.

— Ну же, — он привычно повернул мою голову, вынуждая смотреть в лицо. — Ну же! Кого! Отвечай мне!

Я лишь упрямо смотрела за стеклянную перегородку, наблюдая, как остатки голубой жидкости опускаются по трубке, затекая в мое тело, и она становится бесцветной. Должно быть, так же вытекает кровь из перерезанной вены.

— Кого ты хотела увидеть? — к жесткому напору примешивалась мольба. — Кого-то из этих грязных наемников?

Я молчала.

— Это их ты умоляла остаться с тобой? Отвечай мне!

Что это? Нелепая ревность или воспаленное чувство собственника? Пожалуй, для него это одно и то же.

Я больше не должна этого говорить, но, все же, не сдержалась. Вот так сразу не смогла. Нужно осмыслить, привыкнуть. На это нужно время и холодный разум. Еще немного времени.

— Не тебя, — это было честно. Хотя, нет толку от честности.

Я зажмурилась и тут же отвернулась, ожидая удара, но он лишь крепко прижался щекой. Короткая острая щетина колола кожу, как иглы.

— Зачем ты так со мной?

Я не знала, что отвечать. Зачем? Странный вопрос, который имеет, как мне кажется, очевидный ответ. Говорить — единственное, что я еще могу, пока он не отрезал язык, как грозился. Не сомневаюсь — ему это не составит труда.

— Я хотел по-другому. Ты слышишь? По-другому. Не так… Ведь я пожалел тебя.

Я лишь сглотнула, все еще старательно глядя в сторону. Еще один неожиданный благодетель.

— Мне было невыносимо даже представить, что раскаленное железо коснется твоей гладкой кожи. Хоть ты и заслужила. Черт подери, ведь ты заслужила! — Он вновь повернул мою голову и заглянул в глаза: — Зачем ты сбежала?

Я снова молчала.

— Зачем ты сбежала? Ведь все могло быть так хорошо.

— Хорошо? — я покачала головой. — Это называется «хорошо»? То, что ты делал? Что вы оба делали.

Де Во отстранился и нервно замотал головой, провел по лицу ладонями. Он был так пьян, что едва держался на ногах.